Новая Польша 12/2017

Обреченный на антирусскость?

Заметки на полях воспоминаний Шимона Токажевского

В дискуссии «Достоевский. Реактивация» («Новая Польша», 2014, № 6) Адам Поморский сказал: «Убеждение в том, что Достоевский был настроен антипольски, имеет два источника. После смерти писателя поднялась волна критических высказываний о нем со стороны его недавних оппонентов, либеральных и социалистических авторов — в самой России и на периферии Империи, а значит, также в Польше. Покойному антагонисту приписывали, в частности, великодержавный шовинизм, немного по принципу «кто не с нами, тот против нас». В Польше с этими обвинениями выступил в своих воспоминаниях Шимон Токажевский, тридцатью годами ранее товарищ Достоевского по сибирской каторге, который в общей сложности 37 лет провел в тюрьмах и ссылках — человек трагической судьбы, но, к сожалению, не слишком большого ума. Неприязнь Достоевского к себе лично он интерпретировал как выражение антипольскости — тогда как сам провоцировал ее своим поведением на каторге. Представим себе эту сцену в сталинском лагере: вновь прибывший отказывается пожать протянутые ему руки товарищей по несчастью, ибо он, польский шляхтич, не будет брататься с уголовным сбродом».
Здесь мы публикуем более подробный анализ позиции Шимона Токажевского.


Ред.



Обреченный на антирусскость?
Заметки на полях воспоминаний Шимона Токажевского


Шимон Токажевский (1823–1890) был ссыльным, «рецидивистом», три раза приговоренным к Сибири. Он был преданным эмиссаром ксендза Петра Сцегенного, харизматичного настоятеля Ходельского прихода, который призывал к крестьянскому восстанию ради освобождения и улучшения условий жизни крепостных крестьян. Впервые Токажевский был сослан в 1846 году. После возвращения из первой ссылки он стал сапожником, чтобы распространять патриотические идеи в ремесленной среде. Свои скитания он описал в обширных воспоминаниях, изданных после его смерти.
Можно ли было в такой ситуации занять позицию нейтральную, объективную, свободную не только от русофобии, но и от русофилии? Или Токажевский был обречен на антирусскость?
Шимон Токажевский кажется человеком, свободным от предубеждений против русских. В своих воспоминаниях он старается быть справедливым по отношению к ним. О честных и доброжелательных людях он пишет с искренней благодарностью. Неоднократно описывает русских как людей готовых помочь, хороших и благородных. Местной элите он чрезвычайно благодарен за доброту и теплый прием. Прежде всего, за то, что они относились к польским политическим ссыльным «как к людям». Больше всего он благодарен за то, что они считали ссыльных поляков равными себе, что позволяло последним на какое-то время забыть о тяжелой ситуации. Трогательно вспоминает о тех, кто хорошо отзывался о Польше или поляках.
Каково было отношение российского общества к польским политическим ссыльным? Для образованного слоя политический преступник «не терял своего статуса человека из их круга». Как писал Станислав Цат-Мацкевич, «превыше государственных законов был неписанный закон дворянской солидарности». По этому закону, «судебный приговор никого не лишает прав, присущих ему по обычаю вежливости». Конечно, это касалось только ссыльных-дворян, осужденных не только за дисциплинарные или политические, но даже за уголовные преступления. Как пишет Цат-Мацкевич, «тот, кто отказался соблюдать это, расписался бы в собственном плохом воспитании», сам себя исключая из этого круга.
Конечно, в воспоминаниях ссыльных есть множество примеров прекрасного отношения местных представителей высших слоев общества к полякам. Сами польские ссыльные пишут о таких русских с благодарностью, рисуя их благородными и добрыми. Часто особую симпатию русских Токажевский приписывает их связи с декабристским движением.
Конечно, следует помнить, что для поляков того времени культурное родство нередко играло большую роль, нежели национальное. Они охотно поддерживали контакты с российской элитой, с которой их объединяло воспитание, круг чтения и владение французским языком. Поляки были гораздо ближе к ним, чем к своим соплеменникам, осужденным за криминальные преступления. Как вспоминает Агатон Гиллер, «ссыльные политические поляки с уголовными, которых тут тоже немало, общаются только постольку, поскольку какой-нибудь из них проявляет склонность к исправлению»*.

По свидетельству Михала Бохуна, предубеждения поляков в отношении русских носили, в основном, характер государственный, реже — этнический*. Токажевский за всю свою семилетнюю каторгу в Омске только раз мимоходом упоминает о польском уголовном ссыльном преступнике, но не отмечает никакой попытки установить с ним контакт.

Ссыльные поляки часто обедали и даже целые дни проводили в домах местных чиновников. В одном из таких домов Токажевский и его товарищи познакомились с Елизаветой Ефремовной, дочерью полковника сибирских казаков, вдовой поляка, майора Бартошевича. Они относились к ней с огромным уважением, называли «звездой Сибири» и «северным цветком». Немаловажную роль в этой симпатии играло критическое отношение русской к своей стране. Токажевский пишет: «Эльжбета [...] ненавидела русских, называла Россию «страной кнута»*. Ее симпатия по отношению к Польше в сочетании с отказом от своих корней должна была сильно трогать поляков. Токажевский не осуждает ее столь явной неприязни к собственному народу. Не разделяет ли он в глубине души ее чувств?

Местные русские, однако, нередко смешат Токажевского. Тех, кого он считает менее образованными, чем он сам, он часто описывает свысока, с насмешкой. Например, жену этапного офицера, которая уговорила мужа угостить ссыльных, потому что «поляков никогда в жизни не видела». Эта женщина описана Токажевским карикатурным образом, как комический, пустой и поэтому смешной персонаж. И все же он безмерно благодарен ей за гостеприимство и за то, что «на несколько часов к нам отнеслись как к людям интеллигентным и приличным» (103). Он даже писал о ней: «Где бы ты теперь ни была, Евгения Петровна! Шлю тебе привет за твое рукопожатие и неподдельную к нам сердечность!» (103).
Большинство жителей Сибири Токажевский считал «малообразованными и умственно слаборазвитыми»*. При этом многократно подчеркивал, что он и его ссыльные товарищи отличались на их фоне интеллектом и образованием. О своем отношении к омской элите он писал со смесью благодарности и чувства собственного превосходства: «Конечно, нам было сложно — особенно в начале —подстроиться к этим подозрительным, хитрым торговцам-миллионерам, конечно, их жены, дочери и сестры казались нам смешными, с их претензиями на красоту, элегантность, изящество, с их мещанским кокетством; но то, что в обхождении с нами эти люди были искренне добры и сердечны — это факт, не подлежащий никакому сомнению» (188).

Причину дружелюбия русских автор воспоминаний усматривал не в их индивидуальном характере, а прежде всего, в поведении самих поляков. Неоднократно первоначальное нерасположение русских сменялось открытостью и дружбой. В упомянутом благорасположении Токажевский видел, однако, не заслугу самих русских, а результат действий поляков. Сердечность местных жителей в его глазах была связана с тем, что они восхищались многочисленными достоинствами ссыльных. Токажевский считал, что местные благоволили к полякам, потому что им нравились, как он сам перечисляет, «наше спокойствие, наше терпение в невзгодах каторги, наше трудолюбие и аккуратность в работе, наши знания» (188). Ссыльный писал, что необразованные местные считали поляков мудрецами, этическими авторитетами, арбитрами, советниками и судьями. Токажевский долго распространяется на тему доверия и дружбы, которые оказывали полякам тамошние русские. Во всем этом в глаза бросается, прежде всего, чувство превосходства над описываемыми людьми.
Токажевский называет польских политических ссыльных «первопроходцами цивилизации и этических понятий» в Сибири, которые не вызывали «там нигде чувств ненависти или мести, а только чувства любви и прощения».
При этом он упоминает, что «искренне дружеское рукопожатие» поляки давали только «рукам незапятнанным и чистым» (189), что явно ставит их в положение кристально чистых судей моральности. Английский путешественник, будучи в Сибири, уже в 90-х годах XVIII века о тамошних ссыльных поляках писал: «[...] в этой стране их честность ценили. Они самые умелые и лучше всех понимают в хозяйстве»*. Агатон Гиллер с гордостью писал, что благодаря тому, что поляки придерживались суровых моральных принципов и достойно и благородно вели себя, польское сообщество ссыльных ассоциировалось у местных русских «с представлениями о честности, порядочности и добродетели»*.

Токажевский, подобно другим своим современникам-ссыльным, создает миф о поляке — носителе кристально чистых моральных принципов и поистине божественных добродетелей. Ссыльные становятся авангардом не только христианства, но и всей европейской культуры. Это странное смешение христианского смирения с национальной гордостью многое говорит не только о самих поляках, но и об их отношении к Другому. Самопрезентация поляков в ссылке — своего рода стратегия выживания, ментальный щит, придающий смысл годам, проведенным в Сибири. Осознание механизмов создания такого представления о самом себе позволяет понять скрытый в них противоположный образ Другого-русского, неморального, непорядочного, нецивилизованного, лишенного благородных качеств.
Не стоит забывать, что поляки-ссыльные, в большинстве своем принадлежавшие к образованному дворянскому сословию, без труда выделялись на фоне сибиряков, находившихся на другом культурном уровне. Это была также своего рода моральная победа и «месть» России, покорившей Польшу.
Токажевский, как и другие политические ссыльные, сталкивался с предрассудками и неприязнью, даже с ненавистью со стороны русских. Не раз он становился жертвой жестоких оскорблений и ярых полонофобских нападок. Он многократно описывает насмешки и недоброжелательные взгляды и даже нападения на польских ссыльных. Дважды он чуть не становится жертвой разъяренной толпы. В первый раз это случается в Тобольске во время эпидемии холеры, когда местные жители обвиняют поляков в умышленном распространении заразы. Ссыльный пишет о той огромной волне ненависти, порождении «нелепого предрассудка темной толпы», которая упорно требовала выдачи поляков: «Выдайте нам поляков!... Они не только обидели нашего царя-батюшку, но и всех нас хотят сжить со свету!... они хотят захватить весь Тобольск!... Выдайте нам поляков! — кричали предводители» (86).
Вторая попытка публичного самосуда над польскими ссыльными имела место после покушения на царя Александра II. Пьяная разъяренная толпа с криками: «Поляки! Мерзавцы! Предатели! Цареубийцы!», — чуть не затоптала Токажевского и его товарища. От близкой смерти спасает их только вмешательство полиции. Интересно, что ненависть охватывает также тех, кто ранее относился к полякам нейтрально и даже благожелательно. О хозяйке дома, где жил Токажевский, до этого расположенной к нему, он пишет с горечью: «теперь она позволила бы нас утопить в ложке с водой»*. В этом случае можно говорить о характерном коллективном обвинении Другого в своих несчастьях, где в роли Другого выступали поляки.

Ссыльный, описывая отдельных русских как жестоких, бесчеловечных в своих поступках, никогда не делает обобщающих выводов о жителях России. Даже говоря о критических моментах, когда ему грозила смерть, он избегает оценки народа в целом.
Токажевский с горечью замечает, что большинство населения России составляет темная фанатичная масса, которая легко поддается манипуляции и подстрекательству. Но упомянутые трагические эпизоды побуждают поляка не столько к рассуждениям на тему русского народа, сколько о человеческой природе вообще, о ее слабости и склонности к самосуду. Он точно отмечает, что «никакой сев не дает таких быстрых и обильных плодов, как ненависть, особенно ненависть племенная»*.

Сибиряк не только избегает упрощенных суждений и обобщений, но и старается понять причины поведения людей в конкретных ситуациях и те механизмы, которые стоят за коллективной фанатичной ненавистью к полякам. Он видит причины, прежде всего, в суеверности и необразованности большинства российского общества. Огромное отрицательное влияние на него, по мнению ссыльного, оказывают также пропагандистские публикации некоторых российских авторов. Например, брошюра Каткова, пугающая поляками — неотесанными дикими варварами с кровожадными и жестокими инстинктами и наклонностями, ненавидящими русских, убивающими и издевающимися над ними, отравляющими воду в колодцах и реках, умышленно разносящими различные болезни и даже отрезающими честным людям уши и носы.
Вопрос, как мы бы сегодня сказали, антипольской пропаганды крайне волнует Токажевского, безуспешно пытающегося найти средство борьбы с ней. Он искренне сожалеет о том, что между двумя народами растет взаимная «племенная ненависть».
Возможно, на позицию Токажевского по отношению к «темной фанатичной толпе» повиляло его прошлое. Будучи эмиссаром ксендза Петра Сцегенного, друга простых людей, боровшегося за их свободу и равенство, он сталкивался с подобной волной ненависти еще в Польше, когда в 1846 г. был свидетелем Галицийской резни. О крестьянском восстании в Галиции он высказывался так же, как о русских самосудах, видя причину погрома в необразованности, суеверности и управляемости крестьянства, а прежде всего, в «дьявольском нашептывании» врагов польского народа.
Российскую бюрократию Токажевский описывает с помощью популярной тогда метафоры кнута. В своих воспоминаниях он пишет: «кнут — это винтик, на котором держится вся российская администрация». О Москве он пишет схожим образом: «Москва, город огромный, в котором есть много прекрасных зданий, несмотря ни на что не произвела на меня впечатления. Воображение мое видело только огромный кнут, нависший над древней столицей… и больше ничего!» (72).
Однако русского человека — как гражданского, так и чиновника — Токажевский не отождествляет с системой царской власти. В своих взглядах он не одинок. Близкие контакты с русскими позволили ему понять, что народ — это не то же самое, что преступная государственная система России, более того, он сам — жертва этой системы. Как считает Мариуш Хростек, польские политические ссыльные «по отношению к простым людям демонстрируют […] понимание и даже симпатию, относясь к ним как к беззащитным и невольным жертвам царского деспотизма»*.

Ссыльный многократно описывает злоупотребления и несправедливость российской власти, в том числе, и по отношению к самим русским. Так, он приводит пример следственного процесса в среде усть-каменогорских чиновников. Когда оказалось, что обвинение было ложным, наказан был и доносчик, и невинно обвиненный (124).
Отношение Токажевского к русским можно назвать довольно нейтральным, часто даже доброжелательным. Однако оно не лишено предубеждений. Особенно это видно в его описаниях отношений с русскими женщинами. Как и его товарищи по ссылке, Токажевский старается четко соблюдать кодекс ссыльных. Одним из его элементов, как пишет Мариуш Хростек, была «конституция ссыльных», принятая «конарщиками»*, сосланными в 1839 году, и соблюдавшаяся позднейшими ссыльными. Кроме таких постулатов, как взаимопомощь и обоснованный запрет на игру в карты с чиновниками, документ предостерегает от контактов с сибирскими женщинами. Шестой пункт конституции гласит: «Всеми силами избегать близких отношений с местным прекрасным полом, в краю диком и полном преступников это было бы небезопасно и даже гибельно».

В воспоминаниях других ссыльных также брак с русской считается одной из худших провинностей. Агатон Гиллер однозначно осуждает союзы поляков с русскими. По его мнению, брак с «московкой» должен рассматриваться как национальное предательство, содействие русской политической линии, добровольная русификация и денационализация. Другой ссыльный, Ян Галубич-Сабинский, к этим обвинениям добавляет отказ от своей веры в пользу православия, а такой брак считает формой деградации. В скобках нужно заметить, что в среде ссыльных браки с представительницами других народов и даже вероисповеданий не вызывали никаких отрицательных эмоций.
Токажевский поначалу был так же радикален в своих взглядах. Во время первого этапа в Сибирь в самом начале ссылки о поляках, женившихся на русских, он кратко писал: «Другие поляки не навещали нас, поскольку, женившись на русских, собственными руками выстроили преграду, которая нас от них навсегда отделила» (97).
Со временем, однако, ссыльный становится менее принципиальным. Часто он вспоминает о близкой дружбе с русскими женами поляков, такими, как вдова Бартошевича, Елизавета Ефремовна, или Наталья Крыванько, жена ссыльного Кароля Кшижановского. В его записях нет ни одного слова осуждения для этих союзов, более того, он называет их удачными и счастливыми. Откуда берется эта непоследовательность Токажевского? Или он не вполне придерживается сурового запрета конституции ссыльных?
В том, как сложно было его соблюдать, Токажевский убедился лично. Во время своей первой ссылки он влюбился в русскую, Веру Максимилиановну, о которой писал: «Сегодня, когда я пишу свои воспоминания, когда голова моя покрыта уже инеем седины, когда дни свои я прожил, словно монах самого сурового монастырского устава, — сегодня я могу признаться, что эта Вера Максимилиановна, очаровательная, легкая и удивительно умная, хорошая девушка нравилась мне чрезвычайно»*.

С сожалением вспоминал он о связывающей его присяге, принесенной вместе с другими ссыльными в начале ссылки: «В этой чужой стране, под чужим небом не существует для нас любви к женщинам. (…) И что, будучи за границами польской земли, мы не познаем счастья — как на Дальнем Востоке среди аборигенок не станем искать идеала, не свяжем себя узами Гименея и ни на мгновение не поддадимся соблазнам мимолетного Эроса»*.

Для счастливого романа, удачного брака и личного счастья не было места в том образе жизни ссыльных поляков, мучеников за Родину, который они сами себе создавали. Они считали, что счастье могут обрести только в Польше. Внутренний конфликт между патриотическим долгом и личным счастьем, как отмечает Токажевский, был не чужд и другим его ссыльным товарищам. В итоге, однако, из этой схватки он, по собственным словам, «выходит победителем».
В своих воспоминаниях Токажевский предстает человеком свободным от русофобии. Все годы ссылки он ежедневно общался с местными жителями. Он столкнулся с гнетом царской власти и злоупотреблениями чиновников. Дважды был на каторге среди тяжелейших российских преступников. Знал, что такое преследования поляков со стороны русских. В то же время, он постоянно ощущал и дружелюбие жителей России: их сочувствие, понимание, чувство общности судьбы и идей, вплоть до дружбы. Отдельного более подробного изучения заслуживают отношения Токажевского с русскими революционерами, нередко дружеские, часто бурные. Несмотря на то, что ссыльный поляк иногда поддается на интеллектуальные провокации, в своей повседневной жизни он не культивирует отрицательные стереотипы и не поддается так распространенной среди поляков русофобии. Даже в критические моменты, перед лицом угрозы жизни, Токажевский не позволяет победить ненависти и не множит стереотипные суждения на тему русских.