Новая Польша 9/2017

Литература польского Просвещения (1740–1815)

Краткий путеводитель для любопытствующих

На закате своих дней Францишек Карпиньский (1741–1825), один из наиболее выдающихся поэтов польского Просвещения, жил в скромном имении на восточной окраине Беловежской пущи, совсем рядом с большим трактом Пружаны–Свислочь. В годы наполеоновских войн, сразу после падения Речи Посполитой, там несколько раз проходили французские, а затем русские войска, и в доме Карпиньского стояли русские офицеры. Поэт писал в дневнике:

Среди генералов, которые у меня [пребывали], генерал Хлебов, богатый русский. Я не богат, располагаю только двумя отдельными комнатами, которые ему и предложил, однако он обратился с просьбой позволить ему ночевать в проходной комнате возле моей спальни, поскольку те две, что были ему предоставлены, с трудом вмещают его сына и прислугу. Я позволил, но едва ли не до трех часов пополуночи к генералу шли с рапортами подчиненные, и громкие беседы у моих дверей не давали мне спать.
На следующий день я спросил генерала, хорошо ли ему спалось в доме бедного Карпиньского. А он отвечает: «Так это вы — Карпиньский? Уж не тот ли, что стихи писал?» Когда я признался, что именно тот самый и есть, генерал приказал принести журнал, печатающийся в столице, в Москве, и зачитал воспоминания обо мне следующего содержания: мол, в самые несчастные для Польши времена в ней более всего расцветала литература, взлету которой способствовали, в частности: Нарушевич, Красицкий и Карпиньский.1

1.
Просвещение в польской литературе — период необычный — особенно с перспективы сегодняшнего дня. Он не дал шедевров, подобных тем, что оставила литература XVI, XVII или XIX столетий, в нем — как будто бы — отсутствуют художники масштаба Яна Кохановского, Миколая Семпа-Шажинского, Вацлава Потоцкого или Яна Анджея Морштына… или романтические поэты-пророки (Мицкевич, Словацкий, Красиньский, Норвид), оказавшие столь мощное влияние на польское коллективное сознание и присутствующие в литературной традиции XIX и XX веков. Зато есть черная легенда, созданная Маурицием Мохнацким и повторявшаяся другими писателями начала XIX века — легенда об эпохе, лишенной собственного художественного лица, бездумно воспроизводившей французские поэтические образцы, о писателях, создававших за деньги монархов льстивые панегирики или эротические стихи на потребу Станислава Августа. И словно этого мало, литература второй половины XVIII века невольно сопутствует падению великого государства, на сто с лишним лет утратившего политическую независимость. Адам Мицкевич, достаточно критически настроенный по отношению к поэтам Просвещения, писал:

Последняя глава истории литературы периода Станислава Августа представляет собой трагедию в истории славян. Все эти писатели умирали в трауре и отчаянии: перед нами похоронная процессия, провожающая родину в могилу. [...] Всех этих людей можно сравнить со встречающимися нам порой безумцами — на протяжении дней своих они не проявляют и тени разума, но порой перед кончиной вспоминают прожитые годы и умирают, полные сожаления о загубленной жизни2.

А поскольку беда никогда не приходит одна, после Второй мировой войны зодчие новой идеологии сочли светскую литературу Просвещения идеальным кандидатом на роль важнейшей, едва ли не фундаментальной традиции марксизма ХХ века: с одной стороны, антицерковная и социально ангажированная, с другой, — явно — европеизированная и критически настроенная по отношению к сарматскому католицизму и столь же скептически — по отношению к французской иностранщине.
К тому же во времена Станислава по любому вопросу — индивидуальному, общественному, политическому — было принято высказываться, прежде всего, в поэтической форме, и каждая такая реплика считалась литературным произведением. Так называемые нормы художественности оказались очень размыты и охватывали едва ли не все печатные или распространяемые в рукописях тексты.
В результате всех этих обстоятельств XVIII столетие оставило после себя живописную мозаику произведений, художественно совершенных, любопытных, важных, вошедших в канон польской литературы — и множество стихов, написанных по случаю, являющихся сегодня лишь свидетельством литературной культуры общества Первой Речи Посполитой. Все это не способствовало глубокому интересу к художественной литературе XVIII века, хотя в послевоенные годы появилось немало профессиональных, значимых и объективных научных трудов, посвященных литературе последних десятилетий существования Речи Посполитой Обоих Народов.
И все же количество литературных произведений, которые вся сегодняшняя Польша знает наизусть, поразительно. XVIII век дал нам «Мазурку Домбровского» — польский национальный гимн, написанный Юзефом Выбицким, королеву польских колядок — «Песню о рождении Господа» («Бог рождается, мощь робеет...»), сочиненную вышеупомянутым Карпиньским, две поэтические молитвы, в XIX и XX веках получившие широкое распространение в домашнем — личном — религиозном обиходе: «Утренняя песня» («Когда занимается утренняя заря») и «Вечерняя песня» («Все наши дневные дела») — также принадлежащие перу Карпиньского, басни и сатиры Игнация Красицкого, занявшие прочное место в программе школьного преподавания, несколько интересных драматических произведений, до сих пор не сходящих со сцены, как, например, «Мнимое чудо, или Краковцы и горцы» Войцеха Богуславского или некоторые комедии Францишека Заблоцкого («Фирцик-ветреник», «Желтый колпак», «Безумный пастух» и другие). Прибавим к этому идиллию «Лаура и Филон» Карпиньского, которую Фредерик Шопен считал квинтэссенцией польскости, хотя ее мелодия отсылает к украинской коломыйке. Если показателем ценности литературного произведения считать степень его известности, литературу Просвещения следовало бы причислить к художественным вершинам. Но более всего потрясает, насколько прежние и нынешние граждане Речи Посполитой связывают с литературой второй половины XVIII века корни своей идентичности.

2.
Имеет ли сегодня смысл читать произведения, относящиеся к литературе периода Станислава и более поздние? С точки зрения исторических, политических и культурных перемен, интерес вызывают другие стихи, дневники и романы, нежели это было еще четверть века тому назад. Прежде всего, стоит обратиться к политической — в широком смысле — литературе эпохи Станислава Августа. Ценность литературных произведений не измеряется степенью их политической ангажированности. Однако если публичные дискуссии по общественным проблемам велись в лучших традициях политической мысли, былых столетий и современной, если стиль их отличался четкостью и стройностью, это является лучшим свидетельством высокой культуры — как политической, так и литературной. По сути, польское Просвещение начинается с произведений политического и социального характера, с труда Станислава Конарского («O действительном способе советов»), примеру которого последовали сперва художники, связанные с журналом «Монитор» (1765–1785), а затем другие писатели: Гуго Коллонтай, Станислав Сташиц… Это свободная политическая мысль свободных граждан, которые в условиях личной и имущественной неприкосновенности — феномен, какого не знала тогдашняя Европа — обсуждают государственные проблемы, которые полны тревоги, которые осознают все углубляющуюся эрозию государства и нарастающую опасность извне3. Речей, «голосов», политических загадок только в период Великого сейма (1788–1792) опубликовано больше, чем дней насчитывала его продолжительность, причем участники дискуссии опирались на многовековую традицию политических дебатов. Главным актером на этой сцене был король — один из наиболее образованных представителей европейского Просвещения, недооцененный в собственном государстве, безнаказанно унижаемый российскими и прусскими послами, лишенный средств и возможности действовать, а также основных орудий власти — и, несмотря на это, предпринимавший все новые попытки улучшить политическую, юридическую, экономическую, военную ситуацию. То, что более всего он преуспел в области — в широком смысле — культуры, науки и просвещения, является лишь результатом стечения обстоятельств. Впрочем, не стоит забывать, что Станислав Август относился к числу образованнейших людей этой части Европы, прекрасно знал (в оригинале!) литературу большинства европейских народов и обладал прекрасным пером (к сожалению, во время Второй мировой войны сгорели его неопубликованные переводы Шекспира!). Изданное несколько лет назад избранное «Дневников…» короля4 — прежде хранившихся в российских архивах и на протяжении ста с лишним лет остававшихся недоступными для читателя — вызвало большой интерес у читателей и исследователей. Написанные на французском языке, они были напечатаны почти одновременно в оригинале и по-польски и тут же дополнены различного рода исследованиями политического, литературного и исторического характера, в основе которых лежат масштабные архивные изыскания и глубокая интерпретация5. Это помогло объяснить карьеру рода Понятовских на фоне поразительного международного политического успеха отца короля, Станислава Понятовского, а информация о действиях власти практически во всех областях общественного функционирования позволяет увидеть эпоху его правления в совершенно новом свете. История весьма грубо вторгалась тогда в повседневную жизнь, и писатели — особенно король — пытались запечатлеть драму одного из крупнейших европейских народов, утрачивающего свою государственность. Окончательный распад Речи Посполитой был закреплен вынужденной отставкой Станислава Августа, его отъездом под конвоем в Гродно, а затем в Петербург. Там он умер 12 февраля 1798 года...

В целом польская политическая мысль того времени пользуется большим интересом. Блестящие труды Анны Гжеськовяк-Крвавич великолепно показывают проблематику политической мысли первой Речи Посполитой — политических традиций, политических мифов, восприятия западно-европейской мысли, практики работы в Сейме представителей шляхетского сословия6.

3.
Классицизм, являвшийся главной литературной доктриной на протяжении почти всего польского Просвещения и пользовавшийся явной поддержкой короля как направление, способствующее реформам литературы, развитию журналов, воспитанию нравов, европеизации сарматской культуры — отдавал предпочтение дидактическому или морализаторскому аспекту. Авторы обращались, прежде всего, к жанрам античного происхождения: сатире и письмам, одам, поэмам, басням7. Последние были в период польского Просвещения необычайно популярны: вышло 13 отдельных томов басен, к этому жанру обращалось более 50 писателей. Античную традицию в духе Эзопа или Федра, обогащенную в XVII веке во Франции Жаном Лафонтеном, дополнили произведения открытых французами восточных авторов: арабские басни Локмана и индийские — Пилпая.

Басня принадлежит к числу жанров интеллектуально не слишком сложных, опирается на устоявшиеся аллегории, простые сюжетные ходы, легко прочитываемые параболы. И вот наиболее выдающийся из польских писателей-классицистов, Игнаций Красицкий (1735–1801), публикует сборник под названием «Басни и притчи» (1779), который практически сразу входит в школьную программу и остается в ней по сей день, хотя более-менее достойной интерпретации как отдельные произведения, так и книга в целом дождались лишь недавно. У Красицкого все так, как полагается в басне. Есть неправый и есть тот, кто знает, как надо, и поучает. Есть морализаторская притча, подводящая к дидактическому выводу. Есть персонажи и ситуации, знакомые читателю по Эзопу Фригийскому и Лафонтену. На первый взгляд, все соответствует вековым традициям жанра.
Однако после внимательного прочтения этих басен появляются сомнения. Красицкий переворачивает с ног на голову привычные аллегории: овца — символ слабости и невинности — у него настолько порочна, что хвалит убийцу собственного ребенка, по той причине, что самой ей была дарована жизнь; добро при повторении дает обратный результат; старость связывается с желанием свободы, молодость — со стремлением к благосостоянию и безопасности; достижение того, что казалось важным, приводит к утрате чего-то другого. Таким образом, не существует ни добра, ни зла — лишь сиюминутная польза или ущерб. В эпоху, сделавшую философию орудием практического анализа реальности, Красицкий в своих баснях имел возможность поднимать важнейшие темы, волновавшие Бернарда де Мандевиля, Дэвида Юма, Вольтера, Дени Дидро или Жана-Жака Руссо. Итак, он спрашивает: каковы истинные границы человеческой свободы? Каковы возможности и границы познания? Поддается ли передаче опыт, который Просвещение полагало основой знаний о мире? Имеет ли смысл закон, не опирающийся на равновесие сил? Существуют ли в человеческих отношениях некие объективные ценности или это лишь игра противоборствующих интересов, в которой следует позаботиться о собственной безопасности? Вывод «Басен и притч» исполнен горечи — от зла нет спасения, можно лишь стараться понять конкретную ситуацию, всякий раз иную. Доверие к окружающим есть проявление глупости, этика поведения — признак слабости. Тщетны вступительные строки, предваряющие сборник — единственные, в которых Красицкий выступает с позиции моралиста и напоминает, что так быть не дóлжно. Но все происходит именно так, и баснописец не призывает менять мир. Ибо классицисты были глубоко убеждены в неизменности человеческой натуры. За сюжетом басни скрывается драма человеческого бытия. Погибающие существа ставят риторические вопросы о причине зла, о несправедливости права сильнейшего. Что наиболее характерно, баснописец почти всегда встает на сторону сильного, даже если правда на стороне жертвы. Однако писатель заботится о том, чтобы читатель понял всю сложность, неоднозначность и драматизм ситуации.

4.
Эстетическая доктрина классицизма — суровая мать для поэта. Однако лирика, имеющая явные автобиографические черты, появляется как в творчестве поэтов сентиментальных, поборников Жана-Жака Руссо, вроде Францишека Карпиньского и Францишека Дионизия Князьнина, так и у представителей классицизма — Адама Нарушевича, Игнация Красицкого. Чтение французской литературы XVII и XVIII веков придает их творчеству легкость и изящество, обращение к польским классикам XVI и начала XVII века — то есть к польскому творчеству Яна Кохановского и латинскому — Матея Казимира Сарбевского (лишь позже Сарбевский стал идентифицироваться с эпохой барокко) — позволяет нащупать наиболее значимые темы человеческого бытия; классические традиции подсказывают формулы, отсылающие к универсуму средиземноморской культуры. Что касается строфики, поэты, как правило, отдают предпочтение четырехстрочной строфе, складывающейся из чередования десятисложных строк с цезурой после пятого слога и восьмисложных, рифмующихся попарно, с сильной тонической тенденцией — ритмической и, прежде всего, мелодической — названную позже именем короля: станиславовой строфой.
Адам Нарушевич (1733–1796) — иезуит, затем епископ, близкий соратник Станислав Августа — создает, в основном, оды, пропагандирующие программу реформ монарха, посвященные, прежде всего, королю, написанные по случаю его именин или дня рождения, отъезда, возвращения, годовщины коронации, в благодарность за скромный подарок — часы, медаль. Хотя поэта вдохновляют французы, особенно из среды иезуитов, его оды возвышенны, патетичны, пространны, неразрывно связаны с античной традицией и древнепольской стилистикой. В этих выразительных стихах таится политическая ангажированность и поэтическая страсть. Даже обычной сатире, гиперболически изображающей общечеловеческие недостатки, он умеет придать черты драматизма. Одно из самых известных стихотворений Нарушевича — «Песня шарлатана на ярмарке» — парафраз фрагмента второстепенного французского водевиля, который Нарушевич сперва превратил в сатиру, а затем разбил длинный монолог на строфы, разделив их песенным рефреном. В результате получилась песнь шарлатана — мошенника, продающего на ярмарке... возможность заглянуть в аппарат под названием «szajnekatarynkа» (аналог позднейшего фотопластикона), чтобы увидеть тот мир, по которому мы тоскуем, таким, каким он должен быть: честным, безопасным, справедливым. Но стоит это недешево.
У Нарушевича есть оды также весьма личного содержания. В сущности, поэт не обращается к другим жанрам, за исключением сатиры, басни (как большинство классицистов), дифирамба, песни, гимна и — прежде всего — оды. Рамки его классицизма чрезвычайно широки. Некоторые оды очень эмоциональны: такие чувства, как печаль из-за расставания с любимой (хоть поэт и был епископом) и тоска по другу-королю, также могут находить выражение в одической форме. В этом случае ода приобретает элегические черты, вызывает в памяти лирического героя образы прошлого. В поиске придворных развлечений Нарушевич одним из последних обращается к поэтическому инструментарию на пограничье барокко и рококо. Он пишет гимны, адресованные Создателю, Времени. Но и в официальных произведениях, в которых поэт упоминает и поучает шляхту и хвалит королевские начинания, он умеет быть необыкновенно убедителен: его тексты образны, живописны, выразительны. Главным источником вдохновения для Нарушевича служит Гораций — образец для всех выдающихся древнепольских поэтов и поэтов Просвещения8. До 1780 года Нарушевич считался наиболее крупным писателем среди авторов польского Просвещения. В конце семидесятых годов XVIII века он бросает поэтическое творчество и приступает к созданию монументального, современного труда по истории Польши. На читательском рынке его место занимает Красицкий — князь-епископ вармийский.

Лирический аспект классицистической поэзии Красицкого был замечен лишь недавно. Он является автором небольшого количества так называемых «разных стихотворений», зато питал пристрастие к письмам в стихах, письмам с прозой — произведениям, в которых поэтические фрагменты перемежались прозаическими: образцом для Красицкого служил, разумеется, Вольтер, написавший около 150 произведений подобного рода9.

5.
Однако наибольшей популярностью среди поэтов-неклассицистов пользовался Францишек Карпиньский, автор идиллий, весьма эмоциональных элегий, религиозных стихов, автобиографических произведений и, наконец — в конце жизни — дневника-автобиографии в стиле «Исповеди» Жана-Жака Руссо10. Славу Карпиньскому принесли идиллии, написанные в первый период творчества. Он создал специфический поэтический мир на пограничье природы и культуры. Этот мир привязан к конкретной точке на географической карте: Карпаты и Гуцульщина, долины, горы, горные луга, пастбища, ручьи, лес. Однако наиболее значимы здесь лирические герои стихов — пастухи с еще традиционными именами, взятыми из идиллий Феокрита, Шимона Шимоновича, но прежде всего — Юстына, возлюбленная поэта. В биографии Карпиньского женщины, носившие это имя, появлялись трижды, однако в данном случае речь идет о создании нового литературного образа, который навсегда станет узнаваемым знаком его поэзии.

Идиллии и другие ранние произведения поэта — это прежде всего любовные стихи. Карпиньский пишет о зарождении чувства, встречах, свиданиях, радости, ревности, разочаровании, расставании, горечи от утраты близкого человека. В распознавании и умении описать эмоциональные состояния он точен, правдоподобен и отличается новаторством. Ориентируясь на «Героид» Овидия, «Песни» и «Трены» Яна Кохановского, поэт также самостоятельно открывает сложный, неоднозначный мир человеческих чувств. Главная героиня — женщина, а предметом анализа становятся прежде всего эмоции: едва уловимые или сильные, отмеченные страстью или меланхолией, переменчивые или постоянные. У Карпинького любовь ломает барьеры повседневности, противостоит разрушительному течению времени, побеждает страх смерти. Поэт ищет «настоящие» истории, подтверждающие его интуицию. И находит их в далеком средневековье — в хронике Яна Длугоша, арабских традициях. Характер описания во многом отсылает к стилю популярных в ту эпоху «Поэм Оссиана» Джеймса Макферсона, однако оригинальность замысла и поэтического воплощения несомненна. Несмотря на многообразие эмоциональных ситуаций, всеобъемлющим чувством является в стихах Карпиньского печаль. В теоретическом исследовании Карпиньский прямо заявляет, что только это состояние дает возможность проникнуть в суть человеческой натуры, позволяет человеку «подняться над самим собой». Главным инструментом познания оказывается интроспекция, критерием моральной оценки — человеческая совесть, а важнейшей эстетической категорией — нежность, понимаемая как готовность к сопереживанию другому человеку, а по сути — любому чувствующему существу. Элегическая стихия переполняет многие стихи Карпиньского — рядом оказываются радостное прошлое и меланхолия, печаль настоящего, ощущение утраты, пустоты, отсутствия. Учитывая перечисленные выше особенности лирического героя, именно утраченное в наибольшей степени определяет мир ценностей поэта.
Сентиментализм Францишека Карпиньского не исключает обращения к универсуму античной культуры, к поэзии эпохи Ренессанса — золотого века польской культуры, к Кохановскому как представителю классицизма. Он призывает отринуть мифологические названия и героев, но по-прежнему использует сюжеты и поэтические структуры, заимствованные у античных писателей и литературы XVI века. Однако наполняет их семейными сюжетами, почерпнутыми из польских или — шире — славянских традиций. Вероятно, в юности, проведенной на территории сегодняшней Украины, Карпиньский познакомился с повестями российских старообрядцев. В шутливом стихотворении, озаглавленном «Письмо-отказ» — парафразе Кохановского — мотив бурной ночи, известной по поэзии Горация, поэт заменяет картиной похищения в ад Петра I — Антихриста. Античность в этой поэзии является одной из базовых ценностей, а одним из элементов фундамента, на котором строится почти неклассический сентиментализм Карпиньского, оказывается традиция национального классицизма в духе Кохановского.
Поэзия польского романтизма — уже в третьем десятилетии XIX века — искала новые познавательные возможности, новые личные образцы и источники творчества, а его герои иной раз казались безумцами. Но именно во времена Просвещения Францишек Дионизий Князьнин (около 1750–1807) был склонен к меланхолии, как писали, когда он еще учился в иезуитской коллегии в Витебске. Он происходил из восточной Белоруссии и подписывался «Княжнин». Князьнин стал одним из последних польско-латинских писателей. Известную по традиции Горация модель постоянного совершенствования автором своих стихов он довел до крайности: каждая следующая версия у него отвергает предыдущую. Князьнин меняет, преобразовывает, дополняет, редактирует: он публикует огромный сборник «Эротических стихов» (372 текста, 1779), затем отказывается от них и издает «Стихи» (1783), выкупает весь тираж, сжигает (!) и публикует «Поэзию» (тт. 1–3, 1787–1788), наконец в конце жизни еще раз переписывает все свои прежние сочинения, на сей раз в подготовленной к печати рукописи. Но и этот текст Князьнин еще раз переделывает, дополняет, дописывает, редактирует заново. Он не успел его опубликовать. До сих пор не переиздан ни один из этих сборников, как не напечатана и последняя версия его собрания сочинений.
Князьнин пишет, главным образом, оды, но публикует также басни в прозе, отсылающие к образцам Лафонтена, поэмы, драматические произведения, оригинальные произведения, написанные на латыни («Carmina», 1781) и... переводы польской поэзии на язык Горация; переводит он прежде всего стихи Яна Кохановского, стремясь таким образом повысить ранг этого поэта. Окончательного варианта его произведений не существует — каждая из публикаций является в определенной степени законченной, последней версией и одновременно исходной точкой для дальнейших преобразований.
После раздела Речи Посполитой и военных перипетий Князьнин заболел шизофренией и по прошествии нескольких лет борьбы с болезнью перестал писать. Свидетельством этого периода являются стихи, имеющие одинаковое название «К Богу». Создатель предстает в них защитником и спасителем, единственным гарантом стабильности мира и этики господствующих в нем законов. В лирическом повествовании, в непосредственных признаниях Князьнин пишет, прежде всего, о себе: в описании эмоционального состояния лирического героя, чувства непосильного бремени, сменяющегося легкостью и желанием взлететь, можно увидеть отражение борьбы поэта с душевной болезнью.

6.
Светская модель, получившая распространение во французской культуре того времени, в Речи Посполитой входила во взаимодействие с живыми религиозными традициями, тесно связанными с литературой саксонского периода, непосредственно предшествующего Просвещению (1697–1763).
Религиозные сюжеты, глубоко укорененные в традициях религиозной барочной лирики, не угасают в литературе второй половины XVIII века и переживают глубокое преображение после 1780 года. Сперва, в сороковые годы XVIII века, это еще продолжение традиций позднего барокко, но используемых уже с сознанием перемен, совершающихся в современной культуре. Юзеф Анджей Залуский11, Эльжбета Дружбацкая12парафразируют библейские истории, пишут стихи на религиозные темы. Юзеф Бака (около 1707–1780) — последний из выдающихся лириков уходящей эпохи. Его «Замечания» представляют собой ряд предостережений современникам - вне зависимости от сословия и возраста - ведущим беззаботную жизнь, подчиненную сиюминутным удовольствиям13. Бака рисует перед ними картину вечности, Страшного суда, награды, а прежде всего — кары за грехи бренной жизни. Он пишет стихом с короткими строками (всего несколько слогов), необыкновенно динамичным, с безыскусной рифмой (зачастую вводя внутренние рифмы), смело пользуется коллоквиализмами, уменьшительными формами, шокирующими ассоциациями, но также вплетает в текст красивые изысканные метафоры, живописные сравнения. Бака ужасает читателя образами ада и осуждения. Смерть и вечная мука — совсем рядом, они касаются каждого, уже сейчас, в данный момент, словно в средневековых представлениях-моралите. Бака стремится потрясти читателя, заботясь о нем, полагая, что лишь глубокая травма позволит увидеть в правильном свете перспективу спасения души. Осужденный литературной критикой уже во второй половине XVIII века, он оказался понят и оценен лишь в конце XX века — зато такими выдающимися поэтами, как Мирон Бялошевский и Чеслав Милош.

Констанция Бениславская (1747–1806) в эпоху рационального миропонимания являлась подлинным мистиком — подобно святому Иоанну Крестителю, святой Терезе Авильской. Она опубликовала всего один поэтический сборник: «Песни, спетые для себя» (Вильно, 1776) — книгу «возвышеннейших стихов из всех, какие только были написаны в XVIII веке на польском языке» (Вацлав Боровы)14. В ее случае знание художественной литературы, в том числе светской, а также религиозной литературы XVII и начала XVIII века подчинялось одному — горячей любви к Богу. В парафразах «Отче наш» и «Радуйся, Мария», а также двадцати четырех стихотворениях, написанных по случаю, скрыт весьма занятный автобиографический сюжет, который она, вслед за столь популярным тогда Яном Кохановским, вплетает в свои стихи. Бениславская пишет о своем муже, о детях (у нее родилось двадцать два ребенка), домочадцах, болезнях и страхе утратить красоту (она была очень красивой), о чувстве ответственности за других, об инфлянтских пейзажах (поэтесса всю жизнь жила в польских Инфлянтах — сегодняшней южной Латвии). Сборник долгое время считался прежде всего книгой религиозных размышлений, но уже в XVIII веке издатели — среди которых был, например, Михаил Грель, самый известный из варшавских книгопечатников — увидели в ней прежде всего поэтессу и стали продавать «Песни, спетые для себя» вместе с другими стихами поэтов Просвещения.

Уже неоднократно упоминавшийся Францишек Карпиньский вместе с Францишеком Дионизием Князьниным в 1785 году берутся за перевод «Псалтыри». Частично они используют парафраз Яна Кохановского, значительную часть переводят сами. В век света, в столетие разума они ищут возможности обновления поэтического языка в Книге Псалмов. Через несколько лет Карпиньский, пользуясь опытом издания Псалмов, пишет цикл «Набожных песней» (1792), предназначенных для индивидуальной религиозной практики. Эти песни вошли в повсеместный обиход и остаются в нем по сей день, их поют во время литургии, паломничеств, на Рождество и праздник Воскресения Господня.

7.
Либертинизм является постоянной отличительной чертой польского Просвещения. Прежде чем распространиться, он стал предметом опровержений, полемики и протестов, однако не приобрел таких форм, как, например, во Франции: либертинизм в Польше не имел такого количества сторонников и не носил столь радикального характера. Своеобразной «библией» либертинцев всей Европы была поэма «De rerum natura» Лукреция (Тит Лукреций Кар, 99–55 до н.э.). К числу его наиболее внимательных читателей на берегах Вислы принадлежал Станислав Трембецкий (1739–1812), друг и секретарь Станислава Августа, сопровождавший его до самой смерти в Петербурге, кстати, сторонник идеи объединения славянских земель, где Россия Романовых играла бы ключевую роль.
После смерти короля Трембецкий оказался сперва в Гранове, имении Чарторыйских, затем в близлежащем Тульчине. Здесь по заказу Станислава Щенсного Потоцкого он написал «Софиевку»15, классическую поэму-описание, идеальное воплощение этого жанра в польской литературе рубежа XVIII-XIX веков. Восхищенный Мицкевич издал поэму с собственными комментариями и потом многократно вплетал ее фрагменты в собственную поэзию, особенно в «Пана Тадеуша».

«Софиевка» описывает одноименный пейзажный парк, по сей день существующий на Украине, в Умани, — один из прекраснейших шляхетских садовых проектов в этой части Европы. Она написана в античной традиции — однако не римской, а греческой. Язык поэмы воплощает веру в исключительный характер поэтической речи — классицистский тринадцатисложник насыщен всевозможными инверсиями, парафразами, анжамбеманами. Трембецкий употребляет устаревшую лексику, обращается к этимологии, демонстрирует словообразовательное мастерство. Это высокий стиль, речь богов, отличающаяся от французской легкости Красицкого, от столь трогающей сердце стилизации обыденности, знакомой читателю по стихам Карпиньского16.

Пролог «Софиевки» — ода Украине, благополучной, спокойной, счастливой, благодаря... вхождению в империю Романовых. Заканчивается пролог, впрочем, превознесением уже покойной к тому времени Екатерины II, а далее в тексте подобные похвалы адресуются Александру I. Трудно этому удивляться — Потоцкий, объявленный в Польше предателем родины, был горячим сторонником сотрудничества с Россией, а Трембецкий являлся его соратником. Заключительная часть поэмы посвящена ученому диспуту двух мудрецов. Старший из них представляет поразительную историософскую концепцию, согласно которой мир, помимо движения вокруг Солнца и вокруг собственной оси, совершает также движение третьего рода, медленное, ведущее через вечные перемены одной и той же материи к началу начал — затем все повторяется еще раз, точно так же, и еще раз, и так без конца. Нет свободной воли и возможности выбора, нет предателей и патриотов, мы раз за разом разыгрываем один и тот же сценарий, записанный в основах мира. Трудно удивляться, что поэма «Софиевка» оказалась одним из наиболее высоко оплаченных польских литературных произведений всех веков. Потоцкий знал, за что платит. Мгновение литературной иллюзии, что это на самом деле возможно…

8.
Творчество Яна Потоцкого (1761–1815) принадлежит как к польской, так и к европейской литературе — и в определенной степени до сих пор остается загадкой. Ибо не существует одной окончательной версии его романа «Рукопись, найденная в Сарагосе», а биографические исследования развеяли (хоть и не перечеркнули) легенду, старательно создававшуюся такими эссеистами, как Кайуа или Густав Герлинг-Грудзинский. Потоцкий был аристократом и неутомимым путешественником — он знал почти всю Европу, бывал в северной Африке, Малой Азии, а будучи начальником научного отдела русского посольства (при дворе царя Александра I он занимался заграничными делами) добрался верхом до Монголии и Китая. Потоцкий был ученым и либертинцем, археологом и исследователем славянских древностей, совершил путешествие на воздушном шаре и закончил жизнь самоубийством, погруженный в глубокую депрессию.
Роман был написан на французском языке на рубеже XVIII-XIX веков, переведен на польский язык и опубликован в 1847 году Эдмундом Хоецким17, и на протяжении ста с лишним лет был известен только в этой версии. Его воспринимали как собрание рассказов «о каббалистах, разбойниках и оборотнях» — если воспользоваться словами самого Потоцкого. В повествовании сплетаются сюжеты, отсылающие к авантюрному и плутовскому роману, роману-путешествию и роману воспитания, полному ужасов готическому роману, а также ориентальные мотивы, элементы еврейской мистики, критика христианства и апология разума. Герои проводят жизнь в постоянных разъездах — путешествии к цели, цыганских скитаниях без конца, пути в никуда. В дороге они обретают смысл жизни, получают образование и сколачивают состояние, находят будущих мужей и жен… Убедительность повествования объясняется, в частности, специфической загадочностью композиции. Читатель запутывается в гуще деталей, в постоянно меняющихся историях, жонглировании именами героев (одни и те же персонажи, сохраняя свою идентичность, меняют имена или титулы), композиции шкатулки, которая доминировала в начальных фрагментах романа — а повествователь подбрасывает ему все новые варианты очередных сюжетов, призванные помочь разобраться в структуре романа, а на самом деле неизменно ведущие в тупик. Живописности повествованию придает театрализация изображаемого мира. При внимательном чтении читатель быстро обнаруживает, что главный герой — всего лишь зритель, для которого в романном мире пустынных гор Сьерра Морена (Испания) устроена гигантская инсценировка с участием труппы актеров и статистов, рассказывающих ему истории, в большинстве своем известные по более ранней литературе — европейской и ближневосточной: арабской, еврейской, а также библейской традициям. Среди живописных историй выделяется повесть о Вечном Жиде; очередные этапы посвящения Альфонса ван Вордена — одного из двух главных героев романа — подчеркивают ужас неизвестного, вуалируя сюжет с масонством; герои изучают Каббалу, слушают бесконечные рассказы, а пикантность повествованию придают искусно вычерченные эротические линии. Потоцкий с либертинской непринужденностью представляет разные религии (иудаизм, христианство, ислам), всякий раз показывая их как равноправные и являющиеся лишь производной культуры, с опережением затрагивая многие проблемы, поднятые позже философией религии. Ключей к прочтению романа имелось множество, хотя ни один из них не был единственно верным. Режиссер Войцех Хас, очарованный романом, снял одноименный фильм со Збигневом Цыбульским в главной роли (премьера — 1965 г.).

И вот новейшие исследования Франсуа Россе (Швейцария) и Доминика Триера (Франция) оспорили версию Хоецкого. Были найдены и опубликованы — по-французски, а затем по-польски — рукописи двух более ранних версий: 180418 и 181019 годов. Ни одна из них, однако, не является ранее известным целым. Хоецкого обвинили в том, что он дописал ряд фрагментов и сделал компиляцию разных версий. Были изданы подробная биография Яна Потоцкого и посвященная «Рукописи…» монография20. Если прибавить к этому увлекательные описания путешествий, написанные Потоцким (также по-французски) — реальные факты и литературные истории философского характера — а также цикл одноактных пьес в стиле рококо, написанных для магнатского театра Любомирских в Ланьцуте («Парады»), то мы получим образ одного из самых интересных писателей рубежа XVIII и XIX столетий европейского масштаба.

***
Литературная традиция — материя живая, динамично преобразуемая, переоцениваемая каждым поколением читателей и писателей, а с некоторых пор — также профессиональными исследователями. В настоящее время польский XVIII век пользуется большим интересом — выходят важнейшие литературные произведения, труды, театры периодически обращаются к репертуару XVIII столетия. Основную информацию о библиографии, о планируемых изданиях и т.д. можно найти на сайтах Польского общества исследования XVIII века21, подобную роль в распространении информации о литературе первой половины XVIII века играет краковский сайт staropolska.pl22. Однако, пожалуй, самое главное — что литературные произведения эпохи Станислава Августа неизменно присутствуют в общественном пространстве, в пространстве культуры — в государственных праздниках и в литургии католической церкви, в театре и в школьной программе, а прежде всего — пользуются неослабевающим интересом читателей.


Перевод Ирины Адельгейм


1F. Karpiński, Historia mego wieku i ludzi, z którymi żyłem, oprac. R. Sobol, Warszawa 1987, s. 195.
2A. Mickiewicz, Dzieła. Wydanie Rocznicowe 1798-1998, t. IX: Literatura słowiańska. Kurs drugi, oprac. J. Maślanka, przeł. L. Płoszewski, Warszawa 1997, s. 242, 244.
3Abyśmy o ojczyźnie naszej radzili. Antologia publicystyki doby stanisławowskiej. oprac. Z. Goliński, Warszawa 1984. Характерно, что сборник, посвященный дискуссии о будущем Речи Посполиой в XVIII веке был подготовлен и издан в XX веке сразу после военного положения.
4Pamiętniki króla Stanisława Augusta. Antologia, wybór tekstu D. Triaire, przekł. W. Brzozowski, wstęp A. Grześkowiak-Krwawicz, red. M. Dębowski, Warszawa 2013.
5См., например, Pamiętniki Stanisława Augusta i ich bohaterowie, pod red. A. Grześkowiak-Krwawicz, Warszawa 2015; T. Kostkiewiczowa, Pamiętniki Stanisława Augusta na nowo odkryte, Warszawa 2015. Интересным документом являются также дневники путешествия короля на Сейм в Гродно в 1784 году (комментированное издание: http://ibl.waw.pl/8bppoocr.pdf) и на встречу с Екатериной II в Каневе в 1787 году (комментированное издание — в печати).
6A. Grześkowiak-Krwawicz, Regina libertas. Wolność w polskiej myśli politycznej XVIII wieku, Gdańsk 2006.
7Представительный обзор важнейших поэтических достижений XVIII в. см: Świat poprawiać — zuchwałe rzemiosło. Antologia poezji polskiego oświecenia, oprac. T. Kostkiewiczowa i Z. Goliński, Warszawa 1981 и последующие издания.
8Большая часть стихов Нарушевича доступна в формате pdf в комментированных изданиях: A. S. Naruszewicz, Poezje zebrane, oprac. B Wolska, t. 1-4, Warszawa 2005-2015. Tom 1 http://ibl.waw.pl/4bppoocr.pdf; tom 2 http://ibl.waw.pl/9bppoocr.pdf; t. 3 - http://ibl.waw.pl/11bppoocr.pdf
9Том лирики Красицкого подготовил итальянский полонист Санте Грачиоти: I. Krasicki, Wybór liryków, oprac. S. Graciotti, Wrocław 1985. Biblioteka Narodowa, Seria I, nr 252. Книги, изданные в этой известной серии, доступны в форме e-book: https://wydawnictwo.ossolineum.pl/products/category/biblioteka-narodowa-2
10Комментированное издание стихов в форме pdf доступно на сайте: http://ibl.waw.pl/5bppoocr.pdf
11J.A. Załuski, Tragedie duchowne, oprac. J. Lewański, Lublin 2000.
12E. Drużbacka, Wiersze wybrane, oprac. K. Stasiewicz, Warszawa 2003.
13J. Baka, Poezje, oprac. A. Czyż, A. Nawarecki, Warszawa 1986; J. Baka, Uwagi, oprac. A. Czyż, A. Nawarecki, Lublin 2000. Электронная версия: http://literat.ug.edu.pl/baka/jbaka.pdf
14Полный текст комментированного издания доступен на сайте: http://ibl.waw.pl/2bppoocr.pdf
15Полный текст комментированного издания доступен на сайте: http://ibl.waw.pl/1bppoocr.pdf
16К наиболее интересным интерпретациям польской поэзии позднего классицизма относится: R. Przybylski, Klasycyzm, czyli Prawdziwy koniec Królestwa Polskiego, Warszawa 1983.
17J. Potocki, Rękopis znaleziony w Saragossie, tłum. E. Chojecki, oprac. L. Kukulski, Warszawa 1958.
18Перевод на польский язык версии 1804 года, сделанный А. Василевской, доступен в форме e-book (www.wydawnictwoliterackie.pl).
19J. Potocki, Rękopis znaleziony w Saragossie. Nowe tłumaczenie ostatniej wersji autorskiej z 1810 roku, oprac. F. Rosset, D. Triaire, przeł. A. Wasilewska, Kraków 2015. Книга доступна также в форме e-book (www.wydawnictwoliterackie.pl).
20F. Rosset i D. Triaire, Jan Potocki. Biografia, przeł. A. Wasilewska. Warszawa 2006; ciż, Z Warszawy do Saragossy. Jan Potocki i jego dzieło, przeł. A. Wasilewska. Warszawa 2005.
21http://www.wiekosiemnasty.pl
22http://www.staropolska.pl