Новая Польша 6/2017

Дети Варшавы в начале ХХ столетия

Перевод Дениса Пелихова

I

В начале нынешнего столетия Варшава оставалась городом, безусловно, надменным и непокорным, но в то же время была завоевана и подавлена врагом. Ее древние дворцы были покрыты толстым слоем шоколадной краски оттенка Бисмарк malade* и превращены в учреждения и казармы. На некоторых поставили золотые купола. Новые районы строили уже на российский манер. Непривычная ширина их улиц призвана была облегчать маневры полиции и препятствовать возведению баррикад.

Улицы кишели мундирами. Штатские чиновники носили мундиры цветов своих ведомств. Многие носили еще «вицмундиры» — род фраков темного сукна с металлическими пуговицами и цветными кантами. Своим внешним видом они напоминали героев петербургских повестей Гоголя. Занятие и ранг чиновников можно было узнать по цвету и знакам различия мундира и военной фуражки с голубым околышем. Учащиеся средних учебных заведений носили мундиры темного сукна с цветами своей школы.

По улицам неустанно кружила полиция: городовые с номерными бляхами на груди, шпики в штатской одежде, жандармы с фиолетовыми нашивками. Когда случались волнения, на улицах появлялись верхом на лошадях казаки в черных бекешах и разгоняли толпу нагайками.

По улице Новы Свят и Аллеям Уяздовским ехали быстрые двуконные пролетки, везущие офицеров в серебристых шинелях в сопровождении так называемых женщин легкого поведения. Эти последние носили корсажи с очень узкой талией и широкие, до щиколоток юбки, под которыми несколько слоев подъюбников издавали шелест, называемый фру-фру. Гражданское население пользовалось более медленными «доружками» — как произносили слово «дрожки» в Варшаве, — извозчики которых были одеты в зеленые плащи с серебряными пуговицами.

Официальным языком Варшавы был русский. Суды, учреждения и школы не знали другого языка. Даже за пределами школы учащимся нельзя было говорить по-польски. Внезапно появляющийся инспектор говорил: «Вы опять жаргоните по-польски», — и записывал фамилии. Вывески магазинов были на двух языках.

Гнет казался тем более тяжелым, что сила победителей не знала границ. У России была самая большая регулярная армия и наиболее хитрая дипломатия в Европе. Она не опасалась никакого окружения, напротив, сама была главным членом всех возможных коалиций, державы добивались ее расположения, соперничая друг с другом в услужливости. Казалось, что Россия знает секрет централизованной власти и рецепт того, как завоевывать и порабощать соседние страны. Народ ее, талантливый и до всего любопытный, стал осознавать свою силу, и ничто не предвещало того, что его победный двухвековой поход задержится на какой-нибудь границе.

Чтобы оказывать сопротивление такой силе, необходима было прежде всего работа независимой критической мысли: нужно было заново оценить возможности врага и освободиться от обаяния его превосходства. «Возьми трость и измерь храм Божий и жертвенник, и поклоняющихся в нем», как говорит ангел Апокалипсиса. Без пересмотра и переоценки сопротивление — как безнадежное — угасло бы само собой.

По этой причине центром сопротивления стала в те годы варшавская интеллигенция. На нее же было направлено внимание и гнет со стороны оккупационных властей. Одетые в чересчур темную одежду, в пенсне, по улицам сновали шпики, ночами их навещали жандармы. На надзор и притеснение интеллигенция отвечала абсолютным эксклюзивизмом, отходом от оппортунистов. Этот тип интеллигенции исчез в период независимости, не оставив ни преемников, ни даже упорядоченной историками традиции.

Образование детей ставило перед интеллигенцией много сложных вопросов. Представители свободных профессий не могли превратить своих детей в деклассированный элемент, лишив их школьных аттестатов. С другой стороны, отдавая их в школы, они посылали своих молодых и впечатлительных отпрысков в пасть крокодила — в любом случае, туда, где давление было наиболее сильным. Воспитанная сама в подобных условиях, варшавская интеллигенция обладала, однако, в этих делах значительным опытом.

 

II

Когда мне было 7 лет, я был нервным и строптивым мальчиком. Воспитанный частично в деревне, я был, однако, хорошо развит физически, и отец мой решил, что я уже достаточно взрослый и могу учиться в школе. Мне предстояло начать учебу в приготовительном классе школы Собрания купцов на Валицове.

Учебный год начинался в начале сентября, который в тот год выдался холодным и дождливым. Как все мальчики того времени, я был одет в мундир: длинные черные брюки с зеленым кантом, зеленую суконную куртку и такую же шинель с зелеными нашивками моей школы. На голове у меня была черная фуражка с кожаным козырьком и зеленой каймой, на спине — кожаный ранец.

В таком облачении в половине девятого вместе с отцом я вышел из нашей квартиры на Повислье, направляясь в сторону Нового Свята. Путь этот мне предстояло совершать потом каждый день в одиночку.

С улицы Броварной, бедные и многолюдные домики которой напоминали скорее маленький уездный городок, чем Варшаву, мы свернули на улицу Обозную, идущую круто в гору. Тротуар отдалялся в этом месте от покатой мостовой и шел вдоль нескольких деревянных домов, до фонтана, бьющего под самым откосом. Напротив фонтана стояло желтое низкое здание со светлым подвалом, где помещалась мастерская известного в то время графика — Феликса Яблчинского. В начале двадцатых годов Яблчинский, которого считали варшавским чудаком, появлялся иногда в кафе «Малая Земянская»*.

От фонтана деревянная лестница поднималась на откос. Тротуар снова сходился там с мостовой и вел к узкой улочке, идущей между двумя рядами высоких домов без входных дверей. Этим узким перешейком Обозная соединялась с Новым Святом, напротив Дворца Сташица, имевшего в то время псевдовизантийский коричневый фасад с золотым куполом наверху.

Когда у меня было больше времени, я шел другой дорогой, через Северинув, где два раза в неделю организовывали ярмарку. Обычно тихие, улицы заполнялись в эти дни рядами лотков, среди которых царила провинциальная ярмарочная суматоха. В одном месте на жердях, опертых на ко́злы, висели ряды готового платья. Покупатели раздевались прямо на улице, складывали свои лохмотья на мостовой и примеряли новые наряды. Однажды я встретил там Феликса Бродовского, забытого ныне писателя, которого видел у моего отца. С белокурой бородой и очень важной миной Бродовский в белой рубахе и таких же длинных кальсонах примерял каштанового цвета костюм.

На Новом Святе я садился на конный миниатюрный трамвай номер 6, идущий на Гжибовскую площадь. За эту дорогу надо было отдать три копейки — медную, покрытую зеленоватым налетом монету необычной для нынешнего времени величины.

Гжибовская площадь была одним из главных центров торгового района. Мостовая на ней казалась всегда мокрой, покрытой черной, липкой, беспрестанно растаптываемой грязью. В домах, обрамляющих площадь, размещалось несколько десятков небольших магазинчиков, где торговали мануфактурой, обувью, фруктами, инструментом для ремесленников и т. д. На площади и близлежащих улицах господствовало непрекращающееся движение. По средней части мостовой, покрытой гранитной брусчаткой, ехали тяжелые возы с углем и товарами, по тротуару текла целая река спешащих людей.

От Гжибовской площади всего несколько минут отделяли меня от школы, размещавшейся в просторном и светлом, но всё же несколько мрачном здании из темного камня.

 

III

Первый раз я проделал этот путь с отцом, который, посмотрев с минуту на меня, сказал примерно следующее:

«Провожая тебя в школу, я хотел бы сказать, как тебе следует там себя вести. Прежде всего никогда не забывай, что школа — это инструмент твоего врага, который хочет стереть тебя в мелкий порошок и сделать из тебя нечто иное, чем то, что ты из себя представляешь. С этого дня ты будешь противостоять ему сам, не очень рассчитывая на других. Не дай себя напугать угрозами или прельстить похвалами и наградами. Будь внимательным и сознательным. Твоя задача — не даться им в руки.

«Твои одноклассники находятся в точно таком же положении. Чего они стоят, как ведут себя под нажимом, об этом ты узнаешь позже, когда познакомишься с ними ближе. А пока помни, что ты несешь за них свою долю ответственности. Не уклоняйся от этой ответственности, пусть даже ты не знаешь, в какой степени можешь рассчитывать на подобное отношение с их стороны. Так ты сможешь узнать их лучше всего».

Я слушал внимательно, время от времени поднимая глаза на отца, который продолжал:

«Латынь и греческий ты выучишь позже. Сейчас я бы не хотел, чтобы ты попал сразу туда, где принуждение и угнетение сильнее всего. Первые годы ты будешь ходить в школу более гуманную».

Тут отец рассказал мне в общих чертах историю школы Общества купцов.

Средние школы в Царстве Польском были русскими, и весь их преподавательский состав выписывался из России. Несмотря на специальную прибавку к окладу за службу в Польше, уважающие себя учителя не соглашались участвовать в русификаторской деятельности. А приезжали из России люди, представляющие собой нечто среднее между учителями и хулиганами, уволенные из других школ за пьянство и отсутствие квалификации, которые в Польше становились послушным инструментом русификаторской политики куратора варшавского учебного округа.

Общество купцов желало иметь школу несколько лучшую, чем правительственные гимназии. С этой целью, преодолев многие препятствия и дав крупные взятки петербургским чиновникам, купцы добились того, что на должность директора школы им назначили уже немолодого русского педагога по фамилии Цветковский, который в течение многих лет был ректором Пажеского корпуса (учебного заведения вроде придворного лицея), где воспитывались великие князья и будущие сановники империи. Пользуясь в силу этого высочайшим покровительством, Цветковский мог не слишком считаться с куратором варшавского учебного округа и формировать педагогический состав по своему усмотрению. Пока Цветковский был жив, школа обладала определенной независимостью и в ней были несколько иные условия обучения, чем в правительственных гимназиях.

Директора школы я увидел несколькими днями позже в коридоре, где он отчитывал учеников — дело для того времени необычайное — по-польски. Это был человек уже очень пожилой, с белой бородой. Молодость его пришлась, вероятно, на времена Николая I. Из его уст плыла удивительная мешанина русских и польских слов, произносимых как бы на вильнюсский манер.

Значит, в железной машине диктата были и прорехи. Сегодня я бы задался вопросом, в какой степени прорехи эти возникали ввиду сосуществования капиталистической экономики и власти, основывающейся на чистом насилии. Система государственного социализма обладает сегодня несравненно более совершенными механизмами давления, без пробелов и упущений. Но в то время никто не осознавал этого.

Мое первое знакомство с этим в семилетнем возрасте позволило мне узнать сильные и слабые стороны противника. В стоящей передо мной стене были щели и трещины. Сколько их было и насколько они были глубоки?

Вопрос этот пришел мне на ум во время первого урока гимнастики. В наш класс вошел высокого роста офицер в мундире капитана и велел нам идти на двор. Там он начал муштровать нас, как в казармах, строить в шеренги, рушить эти шеренги и строить заново, парами и по четверо. Голос его был звучный, с лица же не сходила улыбка, словно его самого умилял вид этих миниатюрных солдат. Его темные глаза смотрели на нас, однако, с сосредоточенным вниманием. Это был единственный офицер, служащий в Варшаве учителем. Почему Цветковский назначил его на эту должность? Неужели и он состоял в какой-то организации? Вопрос этот не оставлял меня до конца урока, поскольку еще прежде я слышал о декабристах и о Южном обществе в Тульчине. Нашего учителя гимнастики мы видели только несколько раз, потому что зимой уроки гимнастики были заменены — за отсутствием подходящего помещения — уроками труда.

 

IV

Отец вошел со мной в канцелярию школы, где ему сказали, что я записан в приготовительный класс Б, размещавшийся на первом этаже. Из канцелярии мы снова вышли на улицу, и отец попрощался со мной у дверей школы. В коридоре было уже полно мальчиков, которые были одеты так же, как я, и тоже искали свои классы.

Дверь с надписью «Приготовительный класс Б» находилась в конце коридора. В течение нескольких минут мальчики заполнили помещение. Места мы выбирали сами, ведомые каким-то неясным инстинктом. Выбор этот сразу обозначил те различия между нами, которые мы осознали лишь спустя какое-то время. Мальчик, оказавшийся впоследствии отличником, сел за первую парту, напротив кафедры. За последними партами очутились сразу те, кто в течение года получал в основном неудовлетворительные отметки. Я сел за предпоследнюю парту, рядом с дверью.

Опоздавшие заняли оставшиеся свободные места. Рядом со мной сел мальчик по имени Адольф Гельбхаар, неплохой ученик, веселый и хороший товарищ. Будучи взрослым, я встретил его только раз — уже под именем Вацлав Дембовский, он был торговцем деревом в Гданьске. Среди других моих однокашников, которых я встречал позже, никто не выбрал купеческого ремесла, которому нас обучали в старших классах нашей школы.

За нами сидел впоследствии известный актер и режиссер Александр Венгерко. Он был тогда блондином с белыми ресницами. На уроках он постоянно тихонько спал, опершись головой на руку. Наш «классный наставник» и учитель русского языка, Балшамов, румяный и невозмутимый, в своем зеленом «вицмундире», вырывал его из дремоты, крича: «Венгерко, вы невнимательны!».

За одной из первых парт, тут же, за отличником, сидел маленький мальчик с темными густыми волосами, усердный и серьезный не по возрасту. Балшамов называл его «Блит». Это был будущий католический писатель, убитый немцами в ноябре 1939 года, Марцелий Рафал Блют.

Первый год ушел у нас на то, чтобы привыкнуть к длинным штанам, освоить чернила, перья, тетради, пенал, ранец и приноровиться к школьной дисциплине. Но уже в следующем учебном году, в 1-м классе, до нас стали доходить веяния, вызванные длящейся тогда русско-японской войной.

Это было время листовок и нелегальных печатных изданий. Один из наших одноклассников принес в школу гектограф*, на котором мы решили распространять собственный журнал. Мгновенно образовался редакционный комитет, который спустя несколько дней, во время перемены, начал совместное чтение представленных на его рассмотрение рукописей.

Я не припомню сегодня содержания этих рукописей. Помню только, что по большей части они были веселыми, шутливыми. Один из фельетонов был подписан псевдонимом Хосенкнопф. Когда мы придумали подписаться таким образом, Гельбхаар, которого я вовлек в комитет, сказал: «Хосенкнопф — это никакой не псевдоним. Это фамилия моего дяди». После этого замечания мы изменили подпись на Унтерхосенкнопф.

 

 

V

В школе Общества купцов евреи составляли ровно половину моих одноклассников. Многие из них поначалу плохо говорили по-польски. Большинство варшавских евреев говорило дома на идише, литовцы же часто говорили по-русски. В течение двух с половиной лет, которые я провел в школе купцов, все эти мальчики научились — в русской школе — сносно говорить по-польски. Нас связывало с ними общее положение, гнет распространяющийся поровну на представителей того и другого народа и вытекающие отсюда общие задачи. Первые различия проявились лишь во время школьной стачки, в которой часть учеников-евреев не принимала участия. Различия эти не дали поводов ни для каких дискуссий или инцидентов, поскольку, не посещая школы, я не встречал больше штрейкбрехеров.

Моим одноклассникам-евреям из приготовительного и первого класса я обязан знакомством с вещами, непонимание которых отразилось позже на всём последующем поколении молодежи.

Школьный антисемитизм, которому в независимой Польше предстояло обрести столь болезненные и варварские формы, зиждился на паре ошибочных суждений, которых в пылу борьбы никто не сумел опровергнуть.

Наши молодые антисемиты выросли в убеждении, что евреи способнее, усерднее их, как бы рождены для того, чтобы в условиях свободной конкуренции занимать первые места. Весь этот комплекс неполноценности, свойственный антисемитам, не имеет под собой никакого основания. В школе Общества купцов у меня и моих ровесников не возникало никогда ощущения, что наши одноклассники-евреи умеют что-то, чего не умеем мы, и могут справляться с задачами, недосягаемыми для нас. Если мы и оставляли им без борьбы места отличников, то это было скорее следствием безразличия к соперничеству, которое мы презирали.

Школьный антисемитизм возник тогда, когда учебные заведения заполнила польская молодежь, желающая обучиться в них так называемым прикладным специальностям и пренебрегающая бескорыстными знаниями. В профессиях этих евреи обладали бо́льшим опытом, но готовились к ним совершенно иным образом.

Большинство еврейской молодежи пятьдесят лет назад выходило из хедеров*, где учащиеся читали и заучивали на память целые главы из Ветхого Завета и Талмуда. Это было образование гуманитарное, дающее примерно такое же представление о Гомере и Платоне, какое получала молодежь в классических гимназиях. Приобретя эти совершенно, казалось бы, бесполезные знания — заветы Моисея и сюжеты из жизни Авраама и Сары — молодые иудеи принимались за торговлю и затмевали на этом поприще конкурентов — выпускников торговых школ и академий.

 

Каков был секрет их способностей и успеха? Просто у евреев было преимущество, какое во все времена имеет молодежь с гуманитарным образованием перед необразованными носителями титулов и обладателями дипломов.

От одного промышленника я слышал приписываемое Андре Ситроену высказывание, что лучшими руководителями крупных предприятий становятся люди, умеющие и в зрелом возрасте читать латинских авторов. Современные промышленные предприятия устроены таким образом, что тот, кто входит в их подробности, теряет из поля зрения целое. Руководитель может не знать подробностей, но должен уметь ответить на вопрос, зачем данное предприятие вообще существует и какие цели перед собой ставит. Поэтому он должен в какой-то мере дистанцироваться от него, смотреть на него гуманитарным взглядом, который дает знание классиков.

Мало кто задумывался над настоящим эпистемологическим парадоксом, какой кроется в глубине программ специальных и профессиональных школ. Если бы мы точно знали будущее, то могли бы так же точно предугадать, какие знания будут нам нужны. Не зная же будущего, мы не можем об этом сказать ничего определенного. Сколько учеников школы, где нас обучали на купцов, выбрали впоследствии эту профессию? Из моих одноклассников я знаю только одного, кто пошел по этому пути.

Из хедера и из дома большинство моих друзей-евреев вынесло уважение к так называемому бесполезному знанию, которое поддерживалось авторитетом религии и традиции. Такое отношение к знанию является основой всякого образования. Образованный получает быстро нужные ему практические сведения, на приобретение которых необразованному всей жизни мало.

В меру своей специализации, школы — как в Польше, так и в других областях — предлагали всё больше, казалось бы, практических знаний, а выпускали всё меньше образованной молодежи и наконец отказались от этих амбиций. Из школьных стен выходили поколения молодых людей, разочарованных, понимающих, что безвозвратно упустили время, мучимых комплексом неполноценности и склонных находить компенсацию всего этого в грубости и варварстве.

 

VI

Уже спустя несколько дней стало известно, что первый ученик нашего класса — мальчик по фамилии Райсс. Это был тот самый ученик, который в первый же день сел на место для отличников. Имени его я не помню, потому что в школах и казармах ни к кому по имени не обращаются, Райссу же это подходило меньше всего. Он выглядел на год или два старше меня.

Это был худой, высокий мальчик с темной шевелюрой, молчаливый и малоподвижный. Даже во время перемен он редко вставал с места. Чаще всего он сидел за своей партой с полузакрытыми глазами. Его книги выглядели так, будто он никогда их не открывал. Она был хорошим товарищем и помогал в учебе своим ближайшим соседям, но не принимал участия ни в играх и разговорах одноклассников, ни в издании нашего журнала. На наши вопросы он отвечал со снисходительной и отстраненной улыбкой, отчего складывалось впечатление, что он обладает какой-то поглощающей его тайной.

Ту же сдержанность он сохранял и по отношению к учителям. Он не рвался вперед и не перебивал других, когда те держали ответ. Если его спрашивали, он отвечал без спешки, коротко, говоря именно то, чего от него ожидали. Его сочинения были тоже короткими и составляли обычно полторы страницы. Написаны они были без помарок, мелким, разборчивым почерком и наилучшим образом соответствовали тому, чего учитель ожидал от первого ученика. Даже краткость его сочинений носила признаки кокетства и бережного отношения ко времени учителя. За всё время моего пребывания в школе Райсс не получил никакой другой отметки, кроме «отлично».

Оставив школу после стачки, я потерял его из виду. О судьбе его я узнал много лет спустя, встречая бывших одноклассников. Никто из них не мог мне сказать, участвовал ли Райсс в школьной стачке. Отсутствие сведений об этом соответствовало, впрочем, такту, свойственному нашему отличнику. От бывших одноклассников я узнал, что Райсс остался до конца в школе Общества купцов, не получив за всё время никакой другой отметки, кроме «отлично». Спустя несколько месяцев после получения аттестата он покончил с собой.

Когда я думаю об этом сейчас, мне кажется, что такой конец для Райсса был неизбежен, и уже в приготовительном классе мы могли бы об этом догадаться.

Недавно мой молодой приятель, выпускник Морской школы в Гдыне, рассказал мне историю, проливающую свет на Райсса и на других мальчиков, принимающих под давлением правила своей школы.

На несколько десятков мест, коими располагала Морская школа, ежегодно подавали заявления по несколько сотен кандидатов, которые проходили двойной отбор. Сначала смотрели на их аттестаты, и большинство заявлений отсеивалось уже на этом этапе. Остальных приглашали в Гдыню и подвергали вступительному испытанию. У моего молодого приятеля отметки «отлично» стояли только за поведение и физическую культуру, по всем остальным предметам было «удовлетворительно». Никто даже и не надеялся, что он будет допущен к экзамену. Вопреки этим предположениям, его пригласили в Гдыню, где он успешно прошел вступительные испытания.

Некоторое время спустя, разговаривая об этом с директором школы, старым моряком, он услышал от него следующее объяснение: «Опыт показал, что отличники на море ничего не стоят. Поэтому ваш аттестат меня заинтересовал. На этого мальчика, подумал я, мне хотелось бы посмотреть. Может быть, из него получится сделать моряка».

1951