Новая Польша 4/2018

Экстаз и ремесло

(о парадоксе связи с традицией)

1.

— Один любопытствующий как-то спросил меня: — Но что это такое — курсы поэтического мастерства? Можно научиться писать стихи? То есть я тоже могу попробовать? — Многое на этом свете следует попробовать, даже ад, куда спустился Орфей. Кто желает стать волынщиком, тот обязан туда спуститься — написал Шандор Мараи — иначе обречен в лучшем случае на стилизаторство. Поэт должен познать самые мрачные закоулки нашего земного бытия, в противном случае ему грозит стать версификатором, а поэзия — это не ремесло, это занятие экзистенциальное, выходящее далеко за пределы профессии или невинного хобби.

 

2.

Чему нельзя научиться на курсах поэтического мастерства? Тому, что не вполне принадлежит человеку и что, вероятно, можно назвать упоением, порывом «ветра Орфея», который возникает, где хочет и когда хочет, который подхватит тебя, но он же и отшвырнет, чтобы умчаться неведомо куда, перенестись в иные центры, чужие края. Этот порыв подчиняется непостижимым законам, находится за гранью человеческих устремлений и воли, являясь в определенном смысле частью недоступного целого и высших сил, неподвластных весам и мерам рационального разума. И когда этот порыв стихает, поэт чувствует себя так, словно у него «душа убывает» (Герцен), словно она сворачивается и засыхает, будто струйка крови. Экстатическое упоение, порыв, то есть нечто среднее между сном и явью, смертью и жизнью, нечто пробуждающее ко сну и баюкающее реальностью, нечто оживляющее смерть в акте мести жизни. Словом, состояние, углубляющее наше ощущение бытия и одновременно укрепляющее само бытие. Такая среда — можете мне верить или нет — наиболее благоприятна для поэзии, источающей в ней свое темное свечение.

Упоения — носители смысла, но поскольку они, как правило, слепы, то нуждаются в проводнике. Это его знания и интеллект подвергают несомый упоением смысл мгновенной формообразующей огранке, позволяют проторить путь в языке. Этот проводник — познавший алгебру и алхимию слова ремесленник, который подает ведомому упоением и «подслушивающему тайны» руку, дабы тот не заблудился и не забрел неведомо куда, который подставляет под щедро изливающуюся материю поэтического смысла густое сито слов, который ловит лучи этой материи при помощи тщательно отрегулированной системы словесных линз.

 

3.

Следовательно, языковое ремесло лежит в области достижимого при условии, что участники поэтических курсов проработают мощную традицию поэтического языка, это огромное дерево с его глубокими корнями ереси и бесчисленными ответвлениями условностей, при условии, что они приложат ухо к его стволу, неохватному и необъятному, вслушаются в пульс животворных соков, позволяющих дереву продолжать расти, в то время как одни ветви засыхают, а другие расцветают. Трудная любовь, она дает пропуск, позволяющий занять место на этом дереве и участвовать в разговоре, что начался на заре поэзии и постоянно возобновляется, неустанно обновляется, пропуск, позволяющий «встретить» на этом беззаботном пиру величайших жертвователей языка, включая Гомера, Шекспира и Рембо. Конечно, получению такого пропуска должно сопутствовать огромное «страстное желание преодолеть время (...) и осуществить частичное, выборочное воскресение актом любви, преданности, восхищения», — написала Надежда Мандельштам.

Мы можем познать тайны ремесла различных поэтических цехов, но это знание не породит произведения, хотя, с другой стороны, ни одному автору без этого знания не обойтись.

Известно, что поэтическую традицию нам никто не преподнесет на блюдечке с голубой каемочкой, это невозможно, поскольку не существует универсальной, объективной модели ее познания, но по-своему — свободно и интуитивно — мы можем пытаться ее поймать, заполучить. Лишь то, что добыто своими руками, отобрано у неуловимого прошлого, способно подарить нам чувство добросовестно выполненной задачи, имя которой: трудолюбие и любознательность. Сперва следует продемонстрировать трудолюбие по отношению к поэтической традиции, умение искусно скользить по всевозможным переходам в густой кроне ее дерева, нередко заросшим, а следовательно, нуждающимся в том, чтобы их открыли заново, и лишь потом рассчитывать на награду. Какую награду? Я имею в виду чудо со-вершения поэзии, которому предшествует «предпесенная тоска» (Ахматова), или «пробужденное отчаяние» (Гете).

 

4.

Дар экстатического упоения и поэтическое ремесло — трудное, требующее сосредоточенности и трудолюбия, терпения и тяжкого труда — являются двумя сторонами единого творческого процесса. Это не два разных метода созидания; чтобы родилось произведение, экстатик обречен на ремесленника, они должны слиться в мощном и неразделимом объятии и вычеканить общую монету. В противном случае экстатический момент, подобный танцу невыразимого восторга, благодарности и молитвы, будет растрачен впустую, а ремесленник, несмотря на владение языковым мастерством и искусное оперирование всевозможными техниками художественного выражения, останется рабом существующих форм и приемов стихосложения.

 

5.

Я ищу аналогию или образ для описания мощного импульса, каким является упоение, этот Орфеев вихрь, который медиум ловит в свою трубу, какую-нибудь из свирелей или вспомогательных колокольчиков. Ибо импульс этот — не очередная едва теплая запись стихотворения, относящаяся к области дневной или ночной повседневной деятельности, как правило, чересчур причудливая и вымученная, порожденная не столько любовным объятием с логосом, сколько несчастливым и агрессивным насилием над его духовной телесностью; о нет, сей языковой импульс обладает мощью стихии, вырывающей из земли слабо укорененную и незрелую поэтическую флору, не познавшую своих возможностей — темных и бездонных глубин корневой системы, которую следовало сперва переварить и освоить, проработать и охватить.

Здесь, как всегда, руку мне протягивает неизменный в своей откровенности Шандор Мараи, который в «Дневнике» сравнил сей священный импульс с актом творения, уподобив творческий процесс землетрясению, образованию гор, озер или каньонов, а готовое произведение — результату тектонических сдвигов.

Столь далекое сравнение? Поэт подобен родящей и сотрясаемой актом рождения земле? Земле творящей, а тем самым преображающей, обновляющей облик своей коры и месторождений? А стихи — тектоника лингвистической материи, указывающая языку новые семантические поля, меняющая его картографические расчеты? Языку, чьи знаки сравнимы с геологическими шрамами, поствулканическими бороздами, а их музыка — с водотоками и водными артериями?

Мир поэта сродни геологии (непредвидимые и непредсказуемые иррациональные акты), а мир версификатор — сродни геодезии (меры и весы, нормы и границы).

Подведем итог: может ли поэзия служить лингвистической мерой новой земли? Острова счастья? (звучит чересчур сентиментально). Способен ли поэт преобразить внутреннего человека, существующего в каждом из нас? Заставить его подняться с уровня эгоистических инстинктов к позиции, где совершение добра является высшей формой свободы? Настолько я бы ее не переоценивал. «Спасти» род людской, равно как и отдельных людей, невозможно, но цель поэзии и всей литературы, цель духа, который подобно лучу преломляется и проявляется в человеке, — поддерживать в человеческой душе очаг живого осознания такой задачи.

Кшиштоф Рутковский в сказке «Что такое поэзия» написал — на полях размышлений о судьбе Артюра Рембо — следующую фразу: «Следует признать: поэзия есть любовь». Если ты не усвоишь сердцем эту заповедь — ты, взявший в руки перо, чтобы набросать саркастическую строчку, а затем вторую — полную ненависти, и третью, отдающую серой, и четвертую, нигилистическую, и пятую, ласкающую твое — ах, до чего же несчастное, но при этом до чего же уродливое — эго, и, наконец, шестую, с гнильцой — так вот, если ты не запомнишь эту фразу, то пропадешь, погрязнув в похмелье болезненных амбиций, униженный собственной горечью, с черной желчью на губах.

Стихотворные строки подобны суденышкам. К чему спускать на воду суденышки, которые моментально идут ко дну?

 

6.

Тот, кого коснулся или поднял в воздух вихрь, источник которого остается непостижимым, оказывается «вовне» (Мицкевич в письме к Ходзько 1848 года: «Я моментально оказался вовне»), то есть в некоем времени, метафизическом уголке, соскользнувшем с магистрального пути и осязаемой платформы пространства; в шульцевском «тринадцатом месяце». Деформация нашего бытия «вовне» происходит одновременно с изменением перспективы, глаз, смотревший обычным образом, начинает видеть иначе. Вслед за Ярославом М. Рымкевичем следовало бы назвать это «не-здешним взглядом». Вместе со сдвигом «вовне» и преображением, вызванным этой новой перспективой, проявляется и нечто третье, та особая — на пике напряжения и чувств — перспектива постижения ткани бытия, его основы, одновременно экзистенциальной и эфемерной.

 

7.

Помимо рождения и смерти к числу наиболее эйдетических экзистенциальных ситуаций в человеческой жизни относится любовь. Из этих трех явлений она, пожалуй, сложнее всего, требует самоотверженности и мужества, в отличие от конформизма и трусости, представляющих собой весьма живые атрибуты нашего существования. В своем дневнике Марина Цветаева написала такие слова — обращенные к больному туберкулезом Петру Эфрону, брату мужа: «Слушайте, моя любовь легка. Вам не будет ни больно, ни скучно. Я вся целиком во всем, что люблю. Люблю одной любовью — всей собой — и березку, и вечер, и музыку, и Сережу, и Вас. Я любовь узнаю по безысходной грусти (...)». Анна Пивковская в биографической книге «Проклятая. Поэзия и любовь Марины Цветаевой» называет любовь автора «Поэмы горы» и «Поэмы конца» высокотермичной — „(...) лабораторная аппаратура выдерживает температуру 400, 500 или даже 600 градусов по Цельсию (...) И Марина эту температуру выдерживала-удерживала, чтобы выплавлять в этом пламени стихи».

 

  1.  

Возвращаясь к волынщику из первого абзаца данного текста: важно, каковы диапазон и возможности инструмента. Осип Мандельштам в статье 1921 года «Слово и культура» написал: «В священном исступлении поэты говорят на языке всех времен, всех культур. (...) Слово стало не семиствольной, а тысячествольной цевницей, оживляемой сразу дыханьем всех веков». Не обрисовав себе горизонт этой гениальной метафоры как точки, до которой нужно дойти в собственных занятиях поэзией, не стоит вообще браться за перо. Не представляя себе, что в некой отдаленной перспективе способен в священном упоении именно так сыграть на слове, ты не имеешь права перенести на бумагу даже одну строку. Две мандельштамовские фразы, посвященные поэзии, бросают серьезный вызов, поскольку обозначают недостижимый горизонт. Поэзия — это стремление к невозможному, поэтому только такие — на первый взгляд, немыслимо далекие горизонты — могут к ней приблизить.

 

9.

Экстатическое упоение — дар из числа редчайших, кто знает, возможно, в каталоге даров и милостей оно обозначено как явление уникальное, случающееся в жизни поэта, с различной степенью напряжения, раз, максимум — три. Кто знает, не является ли творчество, совершающееся между этими состояниями — которые подобны верстовым столбам поэтической судьбы — разве что более или менее удачным подражанием тому единственному в своем роде, неповторимому духовному упоению, живо связанному с «подслушиванием тайн». Эти имитационные процедуры можно сравнить с образом ночной бабочки, которую «таинственная рука» бросила в ядро света, чтобы затем оттуда извлечь. С этого мгновения вся ее судьба подчинена неудержимому стремлению, попыткам, беспомощно трепеща крылышками, испытать глубину жизни в эпифании. С тайнами шутить не стоит (они опасны и ужасающи), их «подслушивание» не зависит от воли и направления усилий поэта, который является — по словам Чеслава Милоша — лишь смиренным секретарем высших сил. Более того, как написала Надежда Мандельштам: «К тайнослышанью привыкнуть нельзя — к чуду не привыкают, ему можно только удивляться. Поэт всегда полон удивления».

Он никогда не уверен в своей языковой профессии и не чванится способностями, которыми обладает, зато полон удивления.

 

10.

«Творческое чудо», воплощающееся в стихотворении, поэме или другом произведении искусства, совершается однажды за всю историю мироздания, оно уникально. Не стоит ждать повторения чуда, его дальнейшего умножения. Тем не менее, оно очерчивает горизонты, как духовные, так и языковые, достающиеся в наследство другим, которые, увы, тривиализуют и формализуют феномен волшебства. Поэт — первопроходец, а к этим, идущим вслед за его фразой, порожденной «подслушиванием тайн», невольно относишься уже с подозрением, они неосознанно, вольно или невольно, принимают правила цеха, в котором, правда, приобретают высокий статус, но на их «поэтические творения» ложится тень вторичности и ремесленничества. Да, ремесло связано с прошлым. Им нужно заниматься и преобразовывать.

Не стоит множить подражание.

Осип Мандельштам написал: «живущий несравним». Так что нужно быть живым до последнего знака. До точки.

 

11.

Кто-то однажды воскликнул истерично: «Не хочу жить, как жили до меня». Представим себе его изумление, когда эхо, вместо того, чтобы ответить ему той же фразой, ибо такова природа эха, отвечает: «Не хочу писать, как писали другие». Мало кто на самом деле жил собственной жизнью и мало кто писал, словно был первым в этой профессии. Мало кто строил свою жизнь в соответствии с языковой необходимостью, которая то и дело потрясает основы его экзистенциальности. Мало кто обладал видящим оком и слышащим ухом, переводя увиденное и услышанное в букву реального слова, не являющегося ни искусственным, ни выморочным (мы это чувствуем) и становясь, тем самым, владельцами и депозиторами поэтической материи. А та подобна морской волне, сотканной из частичек золотого песка, которые она постоянно отбирает у берега неведомой суши, непроглядным мраком отделенной от возможностей человеческого познания, а следовательно, и целостного охвата онтологического статуса человека «брошенного во время и пространство».

 

12.

Великая поэтическая традиция, являющаяся короной языка в целом, языка, в котором до недавних пор отражались идеи, сны, образы, пророчества нашей цивилизации являет собой притягательный, но неохватный лабиринт. Я пишу «до недавних пор», потому что цивилизация, похоже, утратила интерес к языку, пытаясь найти опору и выражение в технических средствах коммуникации, невзирая на то, что эта опора высохла, как щепка, а это выражение вульгарно, мутно и порождено примитивными инстинктами. Что же это за лабиринт? Сплетение трактов, дорог, просек, тропок, аллей (а начиная с ХХ века — также мостовых, шоссе, автострад, эстакад, окружных дорог, серпантинов), отражающих ни что иное как процесс озарения бытия посредством языка, который, увы, обладает двойственной природой, поскольку используется в качестве инструмента как порабощения, так и освобождения нашей души, затемнения ее ландшафта или же его освещения, для разрушения стен, воздвигнутых словом и для воздвижения стен, разрушенных словом, для разъединения давно утраченного образа целостности жизни и мира и для объединения тех элементов, которые еще можно объединить, для соблазнения при помощи одной из благополучно властвующих над нами идеологий или исключения личности из стаи и т.д.

 

13.

Однако если ты захочешь подарить миру хотя бы одно стихотворение, близкое к совершенству, хотя бы одну строку, но такую, о которой поздний внук скажет, что она сплетена из духа красоты и духа смысла, из духа эстетики и этики, следует, облачившись в шапку-невидимку, войти в этот лабиринт и присоединиться к неисчислимым хорам голосов и бесконечным партитурам знаков, познать прошлое языкового ремесла, его технический спектр, а также овладеть началами гармонии, перспективы, вкуса и т.д., получить знания о школах и канонах, ортодоксиях и ересях, жрецах и совратителях, богохульниках и святых, алгебрах и алхимиях, рецептурах и формулах, поскольку все это запечатлено в языке; следует помнить, что круты и опасны склоны поэзии и воспринять в этом удивительнейшем странствии причитающуюся тебе порцию мудрости.

Рышард Капущинский во время одной из наших встреч на чердаке дома на Прокураторской, где был устроен его кабинет, признался, что для того, чтобы написать одну страницу, он должен прочитать сотни других. Причем, хочу подчеркнуть, эти страницы вовсе не принадлежали перу поэтов или философов — они, с не меньшим мастерством, были созданы путешественниками, мемуаристами, репортерами, учеными и т.д.

Я никого не призываю становиться книжным червем, но убежден: буквы языка позволяют нам прочитывать буквы нашей жизни, которая также является книгой, хоть смыслы ее закрыты, а предназначения туманны, и позволяют немного разобраться в хаосе — углубляющемся и одновременно разрастающемся, в частности, из-за того, что мы перестали дарить мир доверием, а позволили обмануться иллюзорными развлечениями и небытием.

 

  1.  

Книга некогда — летопись движений души (Бродский).

Книга ныне — собрание текстов, печать.

Чтение некогда — священнодействие (Мараи).

Чтение ныне — развлечение, убивание времени.

 

  1.  

Райнер Мария Рильке в «Письмах к молодому поэту»: «Нужна большая зрелая сила, чтобы создать свое там, где во множестве есть хорошие, и нередко замечательные, образцы». Спустя полвека Константы И. Галчинский написал в подобном духе письмо Александру Малишевскому, там есть такая фраза: «Это парадокс: связь с поэтической традицией и одновременно разрыв с ней. Какую же страшную и опасную любовь нужно питать во имя этого». Если верить поэтам, необходимы огромная сила и зрелость, опасная и ужасающая любовь — чтобы решиться подойти к порогу великого лабиринта поэтической традиции и прыгнуть. Поэт не покидает раз и навсегда этот лабиринт, он постоянно возвращается в него, ибо присутствие в нем тех, кто присоединился разговору давным-давно, укрепляет его сердце и поддерживает усталую голову. Они говорят ему: иди и будь живым до самого конца!

Лабиринт темен и бездонен, но — вот парадокс — поэт ощущает, что в нем он отыщет больше животворных сквозняков, нежели находясь среди своих современников, и зачастую предпочитает блуждать в нем, а не по все менее реальной земле, где все чаще встречаешь проводников хоть и красноречивых, но мертвых. Они не хотят или, утратив вкус к участию, уже не могут существовать ради самого бытия — бесхитростно и мощно, естественно и отважно — поскольку слишком уверовали в то, что призвано служить не более, чем средством, не более чем орудием существования. Средство и орудие они вознесли на «алтарь», навсегда превратив в фетиш.

 

16.

В стихотворении «Ошибка» итальянского поэта Эудженио Монтале, уроженца Генуи, есть такие строки:

 

Нет жизней кратких или долгих

Есть только жизни подлинные или жизни мертвые и им подобные.

 

Когда Монтале переносил на бумагу этот образ, он был уже пожилым поэтом. Такой поэт в большей степени достоин доверия, чем молодой, пускай даже тот ослепляет нас виртуозностью стихосложения или поражает причудливостью метафор. Я говорю — «образ», а не мысль, поскольку это прежде всего образ, который стоит подарить нашему воображению, дабы оно привело в действие его изобразительное и символическое измерение. Старый поэт противопоставляет количественным, я бы сказал, «геодезическим» меркам жизни в первой строке — ценности качественные, «геологические» во второй. Быть может, так, быть может — нет. Наверняка можно сказать лишь одно: образ Монтале не дает мне покоя и вспыхивает внутри тревожным пульсом, словно это живая ткань, а не знак на бумаге. Однако наиболее зловеще звучит его конец, а именно слова «и им подобные». Попробуем транспонировать линию жизни, о которой идет речь в приведенной цитате, в букву стихотворения — не забывая во время этой процедуры о словах русского поэта, уничтоженного по приказу Сталина, о том, что живущий несравним — и что у нас выйдет? Сравнение и подобие — два стилистических брата-близнеца; сравнивая, мы уподобляем.

По моему убеждению — не собираюсь никому его навязывать, хочу лишь поделиться — язык в руках версификатора стремится к правдоподобию подобий, а следовательно, к их легализации; в руках же поэта, упоенного порывом вихря, язык освобождает нас от этой тирании, выводя, в плане как экзистенциальном, так и лингвистическом, из этой бесплодной земли на землю плодородную, из положения мертвого в положение из мертвых восставшего, которое означает иной взгляд и иное ощущение нашего бытия — более независимое, более зрячее.

Ноябрь 2017

Перевод Ирины Адельгейм