Новая Польша 4/2012

БЕРЛИНСКАЯ РЕСПУБЛИКА И НАСТОЯЩИЙ КОНЕЦ ПОСЛЕВОЕННОЙ ЭПОХИ

В послевоенную эпоху Германия почти регулярно каждые двадцать лет претерпевала глубокую перемену. В 1949 г. были заложены фундаменты под два немецких государства: ФРГ и ГДР; в 1968-1969 гг. шел студенческий бунт, ставший предвестием демократизации и либерализации общества; в 1989-1990 гг. свершился процесс объединения со всеми его последствиями. По истечении еще одного двадцатилетия мы снова имеем дело с глубокими переоценками, в результате которых Германия окончательно прощается с послевоенной эпохой и ее аксиомами: обществом постоянного подъема, гомогенным национальным государством и верой в Европу как ответ на «германский вопрос». Коррекция курса не будет революцией. Но точно так же, как и в предыдущие цезуры, Германия становится другим государством и другим обществом, с которым Европе придется заново договариваться.

Сегодняшняя Германия — это страна с двойственным обликом. Экономисты банка ING (International Netherlands Group) оценили недавно финансовые выгоды Берлина, вытекающие из кризиса европейской валюты в течение последних трех лет, в 9 млрд. евро. Это результат доверия инвесторов к немецкой экономике, которое перелагается в низкие процентные ставки по государственным облигациям, иначе говоря, в сокращение до минимума издержек, связанных с задолженностью Германии на финансовых рынках. Германская экономика, нацеленная на экспорт и располагающая сильными структурами промышленного производства, намного лучше перенесла экономический кризис, чем экономика других стран. Процент безработных упал в октябре 2011 г. до рекордно низкого уровня в 6,5% (2,7 млн. человек оставались без работы). Экономическая сила страны находит отражение в политической: реформы в зоне евро проводятся по образцу германской экономической модели. Ничего удивительного, что вся Европа — одни с надеждой, другие с испугом — поглядывает на Берлин как на лишенного конкурентов гегемона в сотрясаемой всё новыми тектоническими ударами Европе.

С хорошими экономическими результатами контрастируют общественные настроения — далекие от успокоения, расслабленности и эйфории. Германия с беспокойством смотрит в будущее. Только 20% немцев выражали в конце 2010 г. доверие к правительству и парламенту, 44% были недовольны демократией (в 2000 г. — только 28%). «Огромный успех при продаже книги Тило Саррацина “Германия самоликвидируется”, предостерегающей от грядущего доминирования мусульман в стране, — это резкий и явственный сигнал плохого настроения и страха перед будущим», — утверждает известный политолог Клаус Леггеви. А ежедневная берлинская газета «Тагесшпигель» отмечала: «Что-то здесь не сходится. Дела в Германии идут относительно хорошо, но чувство несправедливости и неуверенности нарастает». В этих скверных настроениях можно, разумеется, видеть очередное подтверждение пессимистических наклонностей немцев или их опасения перед «трансфертным союзом», в котором более бедные европейцы станут проедать финансовые излишки Берлина. Но причины разительного несоответствия между образом Германии в Европе и тем, как себя воспринимают сами немцы, — несоответствия, которое, пожалуй, никогда не было столь отчетливым, — нужно искать глубже. Через двадцать лет после объединения ФРГ находится в важном поворотном моменте, который сопровождается проявлениями напряженности и опасениями. Без их понимания невозможно до конца понять амбивалентность образа сегодняшней Германии в Европе.

Кризис общества постоянного подъема

Страх немцев перед тем, что сгибающаяся под бременем долгов Европа раньше или позже перейдет на их содержание, — это не только выражение нежелания делиться богатством со странами, известными своей бесхозяйственностью. Его более глубокий источник лежит в социально-экономической реальности последнего десятилетия, которая бросает тень на превосходные показатели роста и торгового баланса. На исходе минувшего столетия Германия считалась odd man of Europe — страной, придавленной грузом социального государства и экономической неэффективности. Обновление и возрождение экономики, которое произошло в следующем десятилетии, имело разные источники. Одним из них было введение единой валюты, которая — благодаря стабилизации курсов, приспособленности (по крайней мере на раннем этапе) величины процентных ставок к потребностям германской экономики, а также буму потребления (в кредит) в странах европейского Юга — поспособствовала отличным результатам германского экспорта в последние годы. Положительный эффект принесло также расширение ЕС на восток: экспорт был маховиком роста ВВП в стране. По сравнению с 2000 г. стоимость германского экспорта почти удвоилась. Если в тот момент экспорт и импорт взаимно уравновешивались, то сегодня превышение экспорта составляет свыше 200 млрд. евро. Вторым фактором была сдержанность в требованиях по зарплате, которую проявляли работающие и профсоюзы. Оплата труда в Германии не росла — несмотря на рост продуктивности ее экономики — на протяжении всего этого десятилетия, лишь в 2010 г. было отмечено небольшое ее увеличение. Конкурентоспособность Германии на внешних рынках в очень большой степени основывалась как раз на относительно низкой стоимости труда. В-третьих, положительное воздействие оказали также реформы, внедренные еще правительством Герхарда Шрёдера в рамках пакета «Повестка дня-2010», датируемого 2003 годом. Их следствием была не только возросшая гибкость рынка труда, но и возникновение большого, охватывающего сегодня 4,6 млн. работающих (более 20% занятых) сектора низкооплачиваемых работ. Это позволило дополнительно укрепить конкурентоспособность немецких экспортных продуктов.

Что отсюда вытекает? Германский экономический успех последнего десятилетия в очень небольшой степени ощущался среди «рядовых» граждан либо работающих. Об этом свидетельствует не только застой заработных плат, но и прогрессировавшее в этот период расширение «ножниц» между богатыми и бедными. Как показывают данные Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), в Германии материальное неравенство росло быстрее, чем во всех других индустриально развитых странах. Конечно же, все, кто раньше не имел работы, воспользовались сокращением безработицы. Тем не менее качество большинства рабочих мест, которые возникли в результате структурных изменений на рынке труда, ничем не напоминает комфортных условий, известных из «рейнского капитализма». Очень часто это «мусорные трудовые договоры» — на ограниченное время и без социального обеспечения. Более того, изменения на рынке труда, вызванные реформами, глобализацией и преобразованиями в экономике, болезненно затрагивают не столько самых бедных, сколько во всё большей степени — средний слой. Угроза социальной деградации в результате потери работы или резкого сокращения доходов перестала быть чем-то нереальным. Сегодня «выпадение» с работы в таком секторе, где она хорошо оплачивается, постоянна и обустроена разными видами гарантий и обеспечения, гораздо вероятнее, чем еще 10-15 лет назад.

Все эти явления представляют собой часть происходящих именно сейчас существенных переоценок, которые можно определить как кризис общества постоянного подъема. Послевоенная социально-экономическая система в Германии означала для всех граждан обещание непрерывного продвижения вперед, а также социальной интеграции. Идея, что благодаря собственным усилиям и образованию можно перепрыгнуть очередные ступени в общественной иерархии, а благодаря социальному государству и социальной рыночной экономике ослабляются разные виды социальной напряженности и выравниваются материальные различия, была частью мифа ФРГ, который формировал представления и систему ценностей нескольких поколений. В том, что этот миф — хотя бы отчасти — стал реальной действительностью, заключался успех ФРГ, об обществе которой привыкли говорить как о «социальном народе». Возникновение широкого среднего слоя, составляющего свыше 60% всего населения, было, пожалуй, наиболее отчетливым выражением этой эволюции. И гарантией социального мира, а также политической стабильности.

Кризис этой модели наглядно виден не только на рынке труда. Углубляющееся расслоение доходов истончило средний слой, измеряемый величиной доходов по отношению к ВВП. Если в прошлом к усилиям и изобретательности людей склоняла перспектива социального продвижения, то сегодня всё чаще таким мотором оказывается попытка сохранить статус, достигнутый родителями. Несомненно, это сильно воздействует на общественные настроения и порождает напряженность. Ее ареной стала, например, система образования, в которой представители средних слоев пытаются обеспечить себе привилегии (в виде раннего отбора учащихся и такого института, как элитарные гимназии) за счет более бедных и хуже образованных. Сегодня германская школьная система принадлежит к числу самых несправедливых в Европе (это означает, что образование детей в очень большой степени зависит от их происхождения). А в рейтинге социальной справедливости для стран ОЭСР, опубликованном в январе 2011 г. фондом Бертельсмана, Германия — вопреки высоким затратам на социальное государство — располагается не только позади скандинавских государств, но и ниже Франции и Великобритании.

Как мы видим, хорошие экономические показатели, которые производят впечатление в Европе, лишь ограниченно отражаются в социальной действительности. Германия, как и многие другие страны Западной Европы, затронута процессами социальной дезинтеграции. В обществе, сформированном на таких ценностях, как эгалитаризм, социальная безопасность и постоянный социальный подъем, это привело к кризису национального самосознания. Этот кризис еще сильнее обострился тем, что в то же самое время германское общество начало открывать для себя другую, долго не до конца осознававшуюся или же вытеснявшуюся черту — устойчивую многокультурность.

Спор о немецком национальном самосознании

За последнее десятилетие в общественной и культурной жизни существенную роль начало играть первое поколение так называемых постмигрантов, иначе говоря, не немцев по этническому происхождению, но рожденных и выросших в Германии. И прежде всего они считают себя немцами. Последние годы были также периодом интенсивной дискуссии о многокультурности и проблемах интеграции иностранцев, дискуссии, которая стала частью более широких европейских дебатов на эту тему. Начало им положили террористические акты 11 сентября 2001 г., а затем — смерть голландского режиссера Тео ван Гога от рук исламского фундаменталиста.

Сегодня в Германии проживает 15 млн. человек так называемого миграционного происхождения, и четверть из них — это мусульмане. 6,7 миллиона из них — иностранцы, у остальных — германские паспорта. Тот факт, что Германия уже многие десятилетия представляет собой страну иммиграции, очень долго не принимали к сведению германские политические верха. Иностранцев рассматривали как гостей, которые приехали в Германию на работу и после ее окончания вернутся в свои страны. Как известно, произошло совсем иное: огромная часть бывших гастарбайтеров не только осталась в Германии, но и — с согласия немецкого государства — привезла к себе семьи. Таким образом, прекращение вербовки зарубежных рабочих в 1973 г. не сдержало волну иммиграции, напротив — число иностранцев в последующие годы постоянно росло.

В результате того, что прочный характер этой иммиграции не был признан, государство не предпринимало никаких действий по интеграции приезжих. Если сегодня канцлер Ангела Меркель говорит о «полном фиаско мультикультурности», а книги вроде распроданного тиражом в 1,5 млн. экземпляров антиисламского бестселлера Тило Саррацина (бывшего политика СДПГ) сеют панику перед затоплением страны чужаками, то следует сказать одно: причиной этих проблем является вовсе не чрезмерная толерантность и подверженность иллюзии «мульти-культи», а продолжающаяся годами полная бездеятельность и отсутствие необходимого отклика. Достаточно привести всего лишь один пример: регулярные языковые курсы для иммигрантов были введены только в 2005 г. в соответствии с новым законом об иммиграции.

Тем не менее состояние дел с интеграцией иммигрантов не такое уж плохое, как можно было бы судить по многочисленным голосам критики. В Германии нет ни таких проявлений напряженности, как во Франции, ни параллельного иммигрантского общества в таких масштабах, как в Голландии или Великобритании, где активно практиковалась политика «мультикультурализма» (иными словами, умышленной и целенаправленной поддержки государством культурных и цивилизационных отличий). Конечно же, в таких больших городах, как Берлин, Бремен или Гамбург, напряженность и социальные проблемы в кварталах, заселенных по преимуществу турками или арабами, очень серьезны. Безработица среди иммигрантов в два раза выше, чем среди «коренных» немцев, значительно большая доля их детей не заканчивает школ, в иммигрантской среде выше преступность. И всё-таки показатели образованности и владения языком из поколения в поколение решительно улучшаются. Уже в течение нескольких лет германское государство проводит интеграционную политику, которая пользуется признанием международных организаций. Что же касается призрака полного затопления иммигрантами, то это полнейшее недоразумение. В Германии отрицательное сальдо миграции, то есть больше людей покидает эту страну, чем въезжает туда (в 2009 г. эта разница составляла 13 тысяч). Одним словом, причин бить тревогу а-ля Саррацин нет.

Итак, если сегодня в Германии проблемы иммигрантского сообщества составляют часть более глубоких переоценок всей ситуации, то касаются они не иммигрантов, а самих немцев. Открытие устойчиво многокультурного характера германского общества неизбежно оказывается связанным с вопросом об определении немецкого духа и о критериях принадлежности к немецкой нации. В Польше мы привыкли считать, что новое немецкое самосознание выковывается в сфере отношения к прошлому, тогда как действительность выглядит по-иному. Учебным полигоном новому самосознанию немцев служит отношение к иммигрантам, особенно к мусульманам. «Ислам — это идеальная плоскость, на которую мы можем сегодня проецировать все болевые точки, связанные с нашим самосознанием. Цивилизационный вопрос, с помощью которого раньше отличали хороших от плохих, звучал так: был ли Аушвиц чем-то исключительным? Сегодня это другой вопрос: принадлежит ли ислам к Германии?» — писал комментатор газеты «Тагесшпигель».

Спор на этом фоне ведется в Германии в различных аспектах. Речь идет о проблеме нынешнего места ислама как религии в публичной жизни и его равноправия с теми христианскими конфессиями, которые признаны государством. Другой аспект — это вопрос дефиниции ведущей культуры (Leitkultur), иначе говоря, вопрос о том, насколько немецкое самосознание должно определяться культурным наследием, а насколько — политическими правами и гражданскими ценностями. Можно ли считать себя немцем, одновременно оставаясь турком или мусульманином? Как показала упомянутая дискуссия вокруг изданной в 2010 г. книги Саррацина, такие споры не свободны от напряжений и страхов. Неприязнь к мусульманам нарастает, а в отношении терпимости к исламу как религии Германия выглядит не наилучшим образом на фоне западных и северных соседей. И, хотя подобные настроения не способствуют успехам крайних политических группировок, они доказывают, что процесс поиска новой модели немецкого самосознания, приспособленной к изменившейся картине общества, лишь начинается. Вместе с кризисом общества постоянного подъема он приходится на тот момент переоценки, благодаря которому Берлинская республика обретает новый облик.

Немецкая Европа?

Пожалуй, ни в каком другом пространстве этот новый облик Германии не виден столь отчетливо, как в европейской политике. Но и в этом случае разные истолкования случившейся перемены часто вступают между собой в противоречие. Одни обращают внимание на прощание Германии с европейским идеализмом и на проведение ею жесткой Machtpolitik, в результате которой «Европа танцует так, как играет Германия» (Чарльз Грант). Другие считают, что, наоборот, Германия не хочет брать на себя ответственность за Европу и прячет голову в песок перед лицом нарастающих проблем (так говорил знаменитый историк Нейл Фергюсон в журнале «Шпигель»). Складывается следующее неоспоримое впечатление: господствующее в Германии на протяжении нескольких десятилетий убеждение, что углубление европейской интеграции отвечает германским интересам, подверглось драматическому ослаблению. А вместе с ним — и молчаливый проевропейский общественный консенсус, который в прошлых десятилетиях позволял германским верхам совершать смелые шаги (введение евро, расширение ЕС на восток) без необходимости чрезмерного вовлечения граждан. Новейшие исследования Алленсбахского института демоскопии показывают масштаб изменений в настроениях общества по отношению к Европе. В 2002 г. 49% немцев выражало доверие Евросоюзу, в октябре 2011 го — уже только 24%. Столько же граждан Германии считает, что членство в ЕС приносит их стране пользу, однако целых 33% утверждает, что преобладают отрицательные последствия. С июня обеспокоенность тем, как оборачиваются дела в зоне евро, выросла с 41 до 55%, в то время как недовольство политикой правительства в делах ЕС подскочило до уровня 58%.

Эта картина заставляет задуматься: Европа чаще с опасением, чем с надеждой посматривает на перспективу немецкой гегемонии, тогда как в Германии доминирует скорее чувство, что Евросоюз, который когда-то служил германским интересам, сегодня движется в опасном направлении. Если внешний мир видит призрак «немецкой Европы», Германия, похоже, утверждает, что таковая как раз закончилась. Пожалуй, никогда две эти точки зрения не были столь диаметрально отличающимися.

По существу дело обстоит таким образом, что развитие событий в Евросоюзе за последние три года (с начала кризиса евро) идет вовсе не в том направлении, которое предпочтительно для Германии. Конечно, правда, что именно Германия раздает карты в переговорах о помощи странам, находящимся под угрозой банкротства, что именно Берлин оказывает мощное влияние на дебаты об институциональной реформе зоны евро и что в большой мере под диктовку Ангелы Меркель принимаются решения о бюджетных сокращениях и о программах экономии в странах европейского Юга. Но это только часть целостной картины. Ибо не менее существенно то обстоятельство, что впервые в истории европейской интеграции те глубокие изменения, которые происходят в Евросоюзе как раз под воздействием всех подобных действий, — это вовсе не следствие германских планов и стратегий, а требование текущего момента, одобряемое Берлином с неохотой и оглядкой. В случае предпринимавшихся ранее крупных интеграционных шагов — введения евро или очередных расширений ЕС — Германия выступала их движущей силой, действуя в полном согласии с собственными интересами. Сегодня всё иначе: Евросоюз движется в направлении фискального союза, а интересы Германии заключаются не в подталкивании этого процесса вперед, а в ограничении его негативных последствий для германской экономики и политики. В этом смысле образ Германии, навязывающей свою волю другим, одновременно и правдив (трудно отрицать ее влияние на принимаемые в Брюсселе решения), и вместе с тем ложен (подлинным мотором, стоящим за этими изменениями, служит давление финансовых рынков и кризис, принуждающий к драматическим шагам).

Новая форма Европы, которая рождается в этом кризисе, отнюдь не отвечает немецким представлениям. Германия никогда не была сторонницей экономического правительства в ЕС, о необходимости учреждения которого сегодня говорится на каждом углу. Германская модель валютного союза предполагала суровую бюджетную дисциплину, полную независимость центрального банка и принцип «no bailout». Построенный на таком фундаменте валютный союз должен был привести со временем к конвергенции европейских экономик, однако кризис евро показал, что это была иллюзия и что союз, основанный только на единой валюте, нуждается во «второй ноге» в виде строгой координации экономической политики всех стран-членов. Германские рецепты, в соответствии с которыми строили до сих пор Евросоюз, перестали действовать. Принцип, что нельзя оказывать финансовую поддержку обремененным долгами странам? Вместе с учреждением «спасательного круга» — в виде Европейского фонда финансовой стабилизации — этот принцип очутился в мусорной корзине. Полная независимость денежной политики центрального банка от требований экономической и хозяйственной политики? С тех пор как Европейский центральный банк выкупает облигации Греции или Италии, находящихся под угрозой краха, и эта немецкая аксиома полностью расползлась по швам. Модель нацеленной на экспорт немецкой экономики как образец для всего Евросоюза? Последний кризис показал, к каким роковым последствиям ведет экономическая несбалансированность в зоне евро (одни, например, Германия, зарабатывают на экспорте и получают на нем излишки, другие по уши залезают в долги первым). Затягивать пояса в качестве лекарственного средства, позволяющего Европе подняться с колен? Сегодня известно, что этого никак не достаточно. Угроза нарастающего социального кризиса на юге Европы, вызванного бюджетными сокращениями, приводит к тому, что всё чаще говорится о необходимости нового плана Маршалла, заплатить за который пришлось бы и Германии.

Таков ли путь к «немецкой Европе»? Наверняка не с точки зрения Берлина, где царит скорее убеждение, что Евросоюз, которым Германии удавалось до сих пор довольно легко управлять, выскальзывает у нее из-под контроля. Это субъективное убеждение — очень важный составной элемент того положения, в котором оказалась Германия: наряду с переопределением модели общественного устройства и национального самосознания там происходит поворот и в ее отношении к Европе. Исходящие из него требования имеют и другой, не менее важный аспект, касающийся демократии и легитимации решений, принимаемых на уровне ЕС. После недавних приговоров Федерального конституционного суда почти не осталось сомнений, что следующие шаги в европейской интеграции потребуют изменения конституции — в ее нынешней форме перенесение сколько-нибудь серьезных полномочий на наднациональный уровень нарушает права парламента, которые в демократии священны. Дадут ли граждане согласие на такое изменение? Впервые в истории германские верхи стоят перед весьма нелегкой задачей: вступить в политические дебаты с обществом о Европе — дебаты, без которых восстановление проевропейского консенсуса не будет возможным. Времена подразумеваемого согласия на углубление интеграции окончились.

Петр Бурас — эксперт по немецким делам. Публицист «Газеты выборчей». Осенью 2011 г. вышла из печати его книга «Мусульмане и другая Германия. Берлинская республика придумывает себя заново» (Варшава: Sic!).