Новая Польша 7-8/2017

Фасад и задворки

1787 год. Царица Екатерина II совершает большое путешествие по южным землям своего государства. Она желает увидеть страну вблизи, посмотреть своими глазами, как живется простому русскому народу. Однако так неудачно сложилось, что народу живется гораздо хуже, чем представляет себе царица. Что сделать, чтобы не разочаровать государыню? Фавориту Екатерины князю Потемкину приходит в голову гениальное решение. Вдоль маршрута путешествия в быстром темпе строятся макеты поселений и деревень: искусственные фасады крестьянских изб, посмотришь издалека — красивые, новые и опрятные, однако скрывающие за собой пустоту дикой степи либо, в лучшем случае, обычный бедный двор. А поскольку царица разглядывает эти странные декорации издали, вдобавок из окон движущейся кареты, иллюзия полная. Государыня возвращается из объезда довольной, а на фаворита сыплются новые милости.

Так родились знаменитые «потемкинские деревни». В странах Восточной Европы это определение популярно до сих пор. А самую большую карьеру оно делает именно в последнее время, во второй половине двадцатого столетия. Оно означает эту особую — неотделимую от господствующего здесь политического строя — систему иллюзий и макетов, конструируемую на потребу внешнему наблюдателю и имеющую целью произвести впечатление, что все в порядке, что страна процветает, а граждане довольны. «Потемкинские деревни» — это для здешних иронистов пароль, метафорически относящийся ко всем явлениям, суть которых состоит в сокрытии за впечатляющим фасадом не слишком впечатляющих задворок. Мы, жители Восточной Европы, сталкиваемся с такими явлениями что ни день. Мы работаем в государственных сельских хозяйствах, в которые в день визита государственного чиновника свозят упитанный скот, позаимствованный у окрестных крестьян-единоличников. Мы живем в городах, где, по случаю проезда вождя, покрывают свежей штукатуркой развалюхи, предназначенные к сносу. Мы видим гигантские неоновые рекламы, сияющие над пустыми магазинами. Читаем газеты, ежедневно сообщающие о всеобщем энтузиазме, которого сами мы не ощущаем и не замечаем нигде вокруг. Из бесчисленных «потемкинских деревень» складывается наш повседневный опыт.

Однако мы не всегда осознаем, что одной большой «потемкинской деревней» является и наша культура.

А ведь именно она особенно болезненно испытывает на себе процесс шизофренического раздвоения, особенно часто принуждена конструировать систему макетов, скрывающих истинные стремления авторов и истинные ожидания зрителей. Недавно один из наших писателей (Анджей Киёвский) проницательно заметил, что суть здешнего строя состоит не столько в его особой жестокости, как это видится либеральному стереотипу, и не в особой эксплуатации, как это хочется левому стереотипу, и наконец, не в особом искоренении национально-религиозных ценностей, как то провозглашает стереотип правый. Его суть состоит во лжи. В особенном усилении этой лживости, этого оруэлловского двоемыслия, которым пропитаны все сферы нашей жизни. Культура — главным предназначением которой на самом деле является формирование в обществе определенных представлений о мире — волей-неволей вынуждена лгать наиболее часто и откровенно. Вся огромная цепь инстанций по стимулированию, надзору, цензуре и распространению действует здесь так, чтобы в культуре зародилось как можно меньше неподдельных, то есть спонтанных и независимых ценностей. Ведь они опасны ex definitione*. Идеальная культура — по мнению властей предержащих — должна представляться в виде одного большого монолитного фасада, декорированного множеством разнообразных украшений и производящего впечатление богатства и силы — но не скрывающего за собой ничего.

Вся специфика культуры в таких странах как Польша состоит, однако, в том, что метафора «потемкинской деревни» в ее случае не совсем точна. Ведь здесь за фасадом скрыта ни в коем случае не пустота либо угнетающее убожество. Напротив. Фасадом официальной культуры заслонено немалых размеров строение культуры неофициальной, построенное весьма солидно, хотя, конечно, в стиле резко отличном от фасада и не столь однородном, как он. Впрочем, бо́льшую часть помещений этого здания на задворках составляют подземные катакомбы, которые тем более не бросаются в глаза внешнему наблюдателю. Этот последний вообще замечает виднеющиеся за фронтоном формы лишь тогда, когда фасад, поврежденный той или иной исторической бурей, частично разваливается, и его приходится подвергать периодическому ремонту. Однако в последние годы, кажется, бывает и так, что флигель на задворках начинает вырастать над фасадом — и всё больше похоже на то, что именно эта скромная пристройка является главной (а во всяком случае, наиболее интересной) частью причудливо спроектированного здания.

Думаю, что западный наблюдатель, несмотря ни на что, слабо осознаёт эту особую двойственность нашей культуры. Ведь он, не зная близко нашей культуры, либо наивно предполагает, что она так же плюралистична и разнообразна, как в странах Запада, либо тоже замечает со своего наблюдательного пункта лишь фасад, столь же наивно полагая, что именно так выглядит и все остальное здание. Тем временем, неверно и то и другое. Культуру нынешней Польши нельзя назвать ни плюралистичной — в полном смысле этого слова, ни тем более монолитной. Она в первую очередь двойственна. Ее сущность определяется глубокой разделенностью между тем, что официально, искусственно и единообразно, и тем, что неофициально, неподдельно и внутренне разнородно. Разделенностью между порабощением и свободой. То есть, это довольно элементарное противопоставление, так как, борясь за свою неподдельность, свободу, возможность говорить правду — культура борется за собственное существование и общественный смысл; отказываясь же от этих ценностей, она сама приговаривает себя к безжизненности и гибели.

Двойственность культуры, ее глубокая разорванность, начинается уже с языка, на котором мы ежедневно говорим. Обычный поляк, средний гражданин, встает утром и прослушивает радиопередачу, в которой искусственным, лицемерным, лишенным всякого смысла языком ему сообщается, например, что «коллектив городских пекарен принял обязательство самоотверженно бороться за дальнейшее динамичное развитие снабжения населения». Затем гражданин идет в магазин, где обнаруживается, что хлеба как раз не завезли. Наш герой комментирует это, оживленно обмениваясь мнениями с продавщицей: оба соревнуются в подборе цветистых и образных определений для безнадежной ситуации на рынке. Однако, если наш герой по профессии журналист, он затем, сидя в своей редакции, сочиняет соответствующую «злободневную заметку», вновь пользуясь официальным и искусственным языком: «Несмотря на дальнейшее улучшение снабжения хлебобулочными изделиями, в отдельных сегментах периодически еще возникает дефицит». После чего он возвращается домой, где за обедом рассказывает родным свежий анекдот о Брежневе. И так далее. Просто каждый из нас одинаково бегло говорит на двух языках: один — это язык лозунгов, используемый во взаимоотношениях с начальством или в других официальных обстоятельствах, второй — разговорный язык: насмешливый, цветистый и живой, временами пародирующий официальные «речи-встречи», полный условных сокращений и ироничных аллюзий. Этот второй язык — в отличие от первого — необычайно продуктивен и изобретателен; при этом, однако, он недолговечен и изменчив, у него просто более слабые позиции, чем у мощного фасада официального наречия, постоянно дополняемого средствами массовой информации.

Такой же раскол характерен и для той сферы культуры, которую можно назвать фольклором в самом широком понимании. Он тоже — хоть это и звучит странно — бывает в нашей стране «официальным», либо «неофициальным». Фольклор официальный, фольклор с государственной печатью — это народные ансамбли песни и танца, десятилетиями кормящие нас одними и теми же песнями; это народные гуляния в честь той или иной газеты; это — в дни государственных праздников — унылые заседания, демонстрации с транспарантами, улицы, декорированные красным и белым. Неофициальный фольклор — это едкий политический анекдот (где еще можно найти такие превосходные политические анекдоты, как в Польше?), это молниеносно расходящиеся слухи (выполняющие важную функцию в виде неофициального дополнения к спускаемым сверху сообщениям), это диалоги в очередях, это песня под гитару, это пишущие машинки, выстукивающие не подвергшиеся цензуре стихи, это передача из рук в руки иностранных книг и самиздатовских публикаций.

Вместе с этим последним фактом мы вступаем в область уже более «высокой» или более «элитарной» культуры — неважно, как мы ее назовем — в которую программная неофициальность в последнее время проникает все чаще. Однако мы должны осознавать одну принципиальную трудность, которая появляется в этой области. Анекдот или даже песня ничего не теряют от того, что функционируют в неофициальном, а то и подпольном обороте: напротив, это порой увеличивает их популярность и привлекательность. Другое дело — томик стихов, роман, сборник эссе. Книжная форма для них — наиболее естественный способ продлить свое существование и войти в общественный оборот — а ведь в таких странах как Польша попытка издать книгу неизбежно обрекает автора на ту или иную зависимость от официальных представителей культурной политики. Что уж говорить о картине, которая «живет», прежде всего, на выставке, о спектакле, который не может обойтись без театральной аудитории, о фильме, который практически перестает существовать в момент запрета его показа? Для каждого из этих видов искусства система централизованного управления культурой равнозначна драматической альтернативе: либо включиться — ценой различных уступок — в официальный оборот, либо обречь себя на молчание, одиночество, небытие.

По крайней мере, так кажется на первый взгляд. Однако стихия действительности разрывает изнутри любые, даже самые жесткие альтернативы. Появляются разнообразные «третьи выходы». Особенно много их именно в Польше, где за тридцать три года правления коммунистической партии власти, кажется, ни разу не удалось усмирить оппозиционные общественные настроения. Эта ситуация вынуждала ее время от времени открывать различные клапаны безопасности — в том числе в области культуры. Так, например, очередные смены правящих команд всегда были связаны в Польше с более или менее кратковременными периодами культурной «оттепели», когда в рамках официального оборота могли появиться подлинные и независимые произведения (резкий всплеск подавляемых в сталинские годы спонтанных художественных тенденций особенно обозначился после прихода к власти Гомулки в 1956 году; с похожим взрывом — хотя и в меньших масштабах — мы имели дело после смены Гомулки Гереком в 1970 году). «Третьим выходом» также является существующая в Польше группка католических журналов и издательств, которые, хотя тоже подвержены контролю государственной цензуры, однако пытаются — и небезуспешно — сохранить свою независимость. Периодически появляются еще и другие решения: некоторое время после политического перелома 1970 года оазисом относительной культурной аутентичности были, например, студенческие журналы и театры, что в определенном смысле представляло собой цену, которую власть вынуждена была заплатить за жестокое подавление студенческих протестов в 1968 году.

Такого рода «третьи выходы» играли и по-прежнему играют, действительно, важную роль в деле ослабления тенденций централизации культурной политики. Однако их неизбежный изъян — половинчатость. В борьбе за доступ к нормальному культурному обороту порой приходится в качестве оборонительного оружия использовать уступки и компромисс. Нужно покорно переносить вмешательство цензуры, договариваться с издателями, самостоятельно избегать слов, мнений и идей, которые «всё равно не пройдут»; кроме того, нужно соглашаться на выступление в не всегда приятном контексте (мне самому случалось публиковать нонконформистские, по моему мнению, стихи или эссе в журналах, печатавших на первой странице статьи в честь годовщины Дзержинского либо оппортунистические идейные декларации). Автор, который отдает себе в этом отчет, и которому постепенно надоедает собственная уступчивая неискренность, рано или поздно начинает искать какие-то другие выходы.

Да, таким выходом является — как и всегда — возможность публикации в эмигрантских издательствах и журналах. Однако, не говоря уже о репрессиях, которые в таком случае неизбежно обрушиваются на отечественного автора, у этого решения есть еще один принципиальный недостаток: печататься за границей — это означает всё-таки оказаться на обочине. Опубликованная в Париже или Лондоне книга может у нас, на родине, пользоваться значительной известностью, ее будут передавать из рук в руки, но прочитают все равно немногие: все еще слишком мало граждан выезжает на Запад, все еще слишком много экземпляров провозимых ими книг попадает на пограничных переходах в руки таможенников. Так что, хотя все больше написанных в Польше книг в последнее время впервые издается за границей, этого по-прежнему недостаточно. И потому нужно было переходить к еще более радикальным решениям.

Нужно было — просто-напросто — создать в стране полностью независимый оборот культурных ценностей.

Осознание этой необходимости пришло в последние несколько лет в результате появления на горизонте двух новых факторов. В первом, собственно, нет ничего нового: в лучшем случае можно сказать, что мы имеем дело с периодически повторяющимся явлением, которое на этот раз все же превзошло меру терпения, как авторов, так и потребителей культурных ценностей. Речь о значительном ужесточении контроля цензуры над творчеством. От подобных периодов усиленного давления в 1949–1955 годах и в конце шестидесятых нынешний период (продолжающийся, по меньшей мере, с 1975 года) отличается даже не столько большей строгостью контроля или широтой его диапазона (он досаждает не только в литературе, театре или кино, но и в изобразительном искусстве, и даже в музыке), сколько полной абсурдностью. Здесь не хватит места, чтобы цитировать многочисленные примеры цензорских решений, свидетельствующих об абсолютном отсутствии каких-либо критериев и, одновременно, безумном страхе перед ознакомлением широкой публики с чем-то, хоть чуточку неподдельным или, скорее: с чем-то, хоть немного отличным от извечного канона все тех же лозунгов и банальностей. Верно писал в соседней Чехословакии Вацлав Гавел об «эстетике банальности» как единственной, которую способны принять власти в Восточной Европе: беспокойство правителей здесь возбуждает уже не только идеологическая независимость, но независимость какая угодно, подозрительно всё, что выходит за границы официального штампа.

Однако в Польше последних лет данный негативный фактор неожиданно столкнулся с другим — и это столкновение ослабило его триумфальный марш. Этот второй фактор — резко нарастающая оппозиционная активность общества, в том числе кругов, связанных с искусством. Я не буду здесь подробно перечислять причины, приведшие к тому, что вторая половина семидесятых годов протекает в нашей стране под знаком острого кризиса доверия общества к власти. Важно, что все более множатся различные формы общественной деятельности по защите законности и правды, деятельности, в большинстве случаев, абсолютно явной и опирающейся на действующее законодательство.

Итак, всё неподдельное цензура выталкивает в неофициальность. Но в то же время — и это новость последних лет — всё, что неофициально, открыто стремится к публичной доступности и изложению своих аргументов. Почему бы этим шансом не воспользоваться и культуре? Раньше, если официальные факторы задерживали публикацию книги, автор прятал рукопись в стол и молча страдал, либо — что еще хуже — решался на вычеркивания и компромиссные поправки. Сегодня он берет рукопись под мышку и относит к молодым знакомым, которые увлеченно крутят ручку копировального аппарата, сконструированного в домашних условиях из машинки для отжимания белья. Книга будет издана и разойдется среди отечественных читателей: отпечатанная, конечно, не так красиво, как в официальном издательстве, но читаемая тем более жадно, что от неофициальной публикации мы уже автоматически ожидаем неподдельности и правдивости.

Польша 1977 года — это поистине удивительная страна. Позади мертвой глыбы официального фасада, позади всей этой набившей оскомину культуры услужливых журналистов, послушных литераторов, скульпторов, возводящих угодные государству памятники, текстовиков, плодящих «общественно значимые» песни — позади всего этого и в полной оппозиции ко всему этому продолжается лихорадочное движение. Появляются размноженные на копировальных аппаратах журналы и книги. На частных квартирах проходят литературные встречи. Рождаются песни и сатирические поэмы. Организуются дискуссии, выставки, театральные постановки. И все это без согласия властей и даже без их ведома. Мы уже давно оставили мысль приручить Левиафана. Это, скорее, он, напуганный развитием ситуации, пытается приручить неофициальную культуру, вырвать кого-нибудь из ее круга, подкупить того или иного автора, издав его книгу или оказав другую сомнительную милость. Но уже слишком поздно. Просто появилась новая альтернатива. Вместо «компромисс либо молчание», мы говорим сегодня: «компромисс либо независимость», «компромисс либо неподдельность», «компромисс либо свобода».

И выбираем второе.

Перевод Владимира Окуня

 

Октябрь 1977

«Пульс» 1978, №2

 

Станислав Бараньчак (1946-2014), поэт, историк литературы, активист Комитета защиты рабочих. Статья «Фасад и задворки» была опубликована в самиздатовском журнале «Пульс».