Новая Польша 12/2017

Восток глазами рациональных поляков

«Слабость нынешней России — это как раз отсутствие каких-либо данных о расслоении в обществе. Коммунисты сильно преследовали социологию, так как она говорила о нем правду, и сегодня в России нет никого, кто исследовал бы общество» — рассказывал Рышард Капущинский в интервью «Газете выборчей» в мае 1996 года.

Как подчеркивала редакция, беседа состоялась сразу же по возвращении репортера из России. Это была его первая поездка туда за много лет. В прошлый раз он путешествовал по России в начале 90-х годов, собирая материал для изданной в 1993 году «Империи». Эта книга Капущинского стала в Польше, как и во всем мире, севрским эталоном того, как нужно писать о России и СССР. Ее читал каждый молодой человек, выезжавший за нашу восточную границу. Неважно, планировал он лишь посещение Москвы, путешествие по транссибирской магистрали к забайкальским степям либо плавание на байдарке по Лене и визит в Якутск. Во времена, когда в Польше еще не было путеводителей „Lonely Planet”, к «Империи» относились как к Библии. Путешествуя по бывшему Союзу, люди мечтали увидеть в точности то, что описал Капущинский. Они смотрели на эту страну его глазами. Поэтому то, что Капущинский говорил о России, в том числе и позже, было важно. Это формировало манеру, в которой говорят об этой стране в наших СМИ, и — что важнее — ее образ в нашем сознании.

В той же беседе, опубликованной в «Газете выборчей» Капущинский жаловался: «А в России достаточно взглянуть на свежеизданные книги. Одни переводы американской литературы. Никакого интеллектуального усилия, никакой попытки сведения счетов. Попробуйте узнать что-либо об этом обществе, найти какие-то исследования, работы. Разбросанные по газетам — да, но собранные в каком-нибудь большом труде? Ничего подобного нет».

После распада СССР Россия, как и другие бывшие советские страны, погрузилась в упадок и маразм, однако то, что о ней говорил Капущинский в своем интервью — просто неправда. В 90-е годы в России уже несколько лет действовал Всероссийский центр изучения общественного мнения во главе с замечательным директором Юрием Левадой, который потом ушел из него и организовал собственный исследовательский центр, но это произошло уже позже, в результате ужесточения политического курса Кремля. В 90-е годы в России еще можно было свободно заниматься социологией, и это делали такие выдающиеся исследователи как Левада и его коллеги (которые, кстати, тоже гостили на страницах «Газеты выборчей»). Тезис Капущинского о том, что в России якобы никто не изучал расслоение в обществе, просто-напросто ложен.

Точно так же, как и утверждение, будто в России издаются одни переводы американской литературы. 90-е годы — это расцвет писательской карьеры таких блестящих российских авторов, как Виктор Пелевин или Владимир Сорокин. То, что Капущинскому в его путешествиях по России не попались их произведения, не означает, что их не существовало.

Существовала также целая масса умных и интеллигентных, блестящих мужчин и женщин, которые, несмотря на кризис, в котором оказалась их страна, не только не оставляли усилий, чтобы понять ее, но еще и издавали книги на эту тему, давали интервью и делали фильмы. Можно любить или не любить Никиту Михалкова, можно критиковать то, как он сводит счеты с советским прошлым (для многих слишком уклончиво и неоднозначно), но нужно знать, что его фильм «Утомленные солнцем» появился в 1994 году, за два года до интервью, которое Капущинский дал «Газете выборчей». Неужели «император репортажа» пропустил это выдающееся произведение, или, может быть, оно не вязалось с его ви́дением России: инфантильной, бездумной и просто умолявшей, чтобы кто-нибудь снаружи, к примеру, какой-нибудь просвещенный поляк, поучил ее, отругал, а потом, когда она уже исправится, погладил по головке.

Образ России, рождающийся из высказываний Капущинского, прекрасно вписывается в западное представление о Востоке, показанное Эдвардом Саидом в его знаменательном труде «Ориентализм», впервые опубликованном в 1978 году в США. Саид проанализировал то, как писали о Ближнем Востоке западные (прежде всего, французские и британские) авторы на протяжении последних 150 лет. Он воспользовавшись тезисом французского социолога Мишеля Фуко, что способ описания, или шире, рассказа о каком-то явлении можно назвать дискурсом, и что в каждом дискурсе отлично отражаются взаимоотношения сил и зависимостей описывающих и описываемых.

Саид пришел к выводу, что «Ориентализм — это западный стиль доминирования, реструктурирования и осуществления власти над Востоком»*. А также заметил: «Европейская культура могла управлять Востоком — даже производить его — политически, социологически, идеологически, военным и научным образом и даже имагинативно». Он писал, что «из-за ориентализма Восток не был (и не является до сих пор) свободным предметом мышления и деятельности».

По мнению Саида, ориентализм «основан на предпосылке о превосходстве Запада». И хотя в его книге о России нет ни слова, и Россия в его рассуждениях не входит в эту область, управляемую путем специфического способа описания, но правила, применяемые в западном описании Ближнего Востока, напоминают те, что применяются в Польше (а также иногда на Западе) для повествования о России или шире, обо всем постсоветском пространстве.

Для этого дискурса (используя терминологию Фуко) типична объективизация описываемых государств, обществ или даже отдельных людей, придание им детских черт, чрезмерное подчеркивание их инаковости, дикости и эмоциональности. Примером снова может служить Капущинский, а конкретнее — его размышления из книги «Стремительный поток истории», авторами которой указаны Рышард Капущинский и Кристина Стрончек (собравшая эти его высказывания), выпущенной издательством «Знак».

«Позиция русского — это крайняя позиция. Он либо обожает, либо ненавидит. Ему не хватает того, что характеризует менталитет человека Запада — последовательного критицизма, критицизма творческого. Для русского всё либо столь совершенно, что не нужно ничего менять, либо столь безнадежно, что ничего нельзя сделать». Как дети, просто как дети, хочется вздохнуть, читая такое описание. Поражает этот патриархальный тон: русские такие, такие и такие, а автор, с высот своего рационализма и хладнокровия, подмечает это, как никто из местных, и любезно сообщает об этом нам.

Я не первая, кого коробит польская ориентализация России и ее соседей. Недавно в журнале «Нова Эуропа Всходня» прошла долгая дискуссия на эту тему. Первым слово взял аналитик Адам Бальцер. В тексте «Ориентализм. Польская версия» он ставил в вину польским политикам, публицистам и писателям — главным образом, Земовиту Щереку и Анджею Стасюку — то, что они ориентализируют Восток. Потом появился текст «Фантазии и действительность» Земовита Щерека, который отвергал обвинения Бальцера в свой адрес.

Я, собственно, согласна с обоими этими текстами. Действительно, трудно не согласиться с Бальцером, что в Польше Восток, который начинается, в зависимости от потребности, иногда на Висле, иногда на Буге, а у очень востокофильских авторов — это не означает, что не ориентализирующих — лишь на Днепре, считается диким и таинственным краем деспотии и мерзости.

Бальцер привел множество цитат. И я могу подкинуть еще несколько. Например, из также процитированного Бальцером Анджея Стасюка: «Забайкальск выглядел будто руины. Все было серым и запыленным. Он производил такое впечатление, словно его уже выстроили разрушенным и запущенным». (Кстати, Забайкальск — это, кажется, любимое место польских авторов. Описывая этот городишко, легко показать, как страшен СССР или то, что от него осталось. Капущинский тоже писал о Забайкальске).

Однако Бальцер не написал одного, в чем его правильно упрекнул Щерек. А именно того, что тексты Щерека или Стасюка «в большой степени говорят о фантазиях, которым подвержен человек, глядящий на Восток из этой части Европы, которой очень хочется быть Центральной. Человек, сформированный в мифе Запада, убежденный в своей западности, но фактически этим Западом не являющийся».

Ведь именно поэтому мне так понравилась книга «Придет Мордор и нас съест» Щерека. Вся она была одним большим издевательством над такой ориентализацией Востока, над лечением собственных комплексов на этом ориентализированном Востоке. Я даже разозлилась на Щерека, что в конце книги он как будто бы струсил и на нескольких последних страницах, уже очень прямо и в лоб, объяснил, что он имел в виду на предыдущих двухстах. Он озаглавил эту последнюю главку «Ориентализм» и выложил всё прямолинейно, наиболее очевидным образом, как только можно: «Постепенно мне становилось не о чем писать. Просто Украина начинала раздражать всё сильнее. Взять хотя бы Львов. Он всё больше походил на обычный польский город».

Несколькими абзацами ниже, как будто до какого-нибудь исключительно тупого читателя еще не дошло, о чем вообще была речь в этом «Мордоре», Щерек уточнил:

«— Ты просто начал смотреть на Украину глазами украинца. А до этого ты как — приезжал сюда на сафари? Все это время?

— О Боже…

— Что, ориентализм, да? Экзотика? Ты сюда как в зоопарк приезжал?

— Нет — я потушил сигарету в пепельнице и тут же закурил новую. Нет — повторил я и дальше уже не знал, что говорить.

— Мне это интересно — ответил я чуть позже.

— А почему тебе интересно?

— Боже — откликнулся я, — потому что интересно.

— Но что в этом интересного? В разрухе? В нищете?

— Господи, Тарас — сказал я. — Так можно всё деконструировать, это не так…

— Что, экзотику увидел в нищете, и интересно стало?

— Блин, человеку нужен… ориентализм — я всё же продолжил, помолчав. — Романтика какая-нибудь…».

Так что, обвинять Щерека в ориентализации не совсем справедливо. Ведь если он иногда и на самом деле ориентализирует, то делает это специально, сознательно и для того, чтобы заклеймить ориентализм. То есть, по сути дела, оба — и Щерек, и Бальцер — правы. Проблема существует, и с этим трудно не согласиться.

Я могу добавить к этим дебатам еще одно наблюдение: склонность к ориентализации чаще проявляют мужчины, потому что это позволяет им представить самих себя неустрашимыми завоевателями, храбрыми первооткрывателями, которые отправляются в экспедицию в неизвестность, почти как герои приключенческих романов XIX века для мальчиков.

Примером пусть послужит такой нарратив другого польского репортера Яцека Хуго-Бадера. Он в своих текстах, а также в беседах о своей работе, постоянно подчеркивает незаурядность, уникальность собственного опыта. «Это должно меня поразить, должно удивить меня так, чтобы я свихнулся на этой почве» — говорил он Петру Брысачу в интервью о книге «Глядя на Восток». Чуть позже, отвечая на тот же вопрос Брысача, он добавляет: «Мне нужно удивляться, я должен то и дело натыкаться на что-то, что собьет меня с ног».

Всё, что переживает и потом описывает Хуго-Бадер, обязано быть самым-самым: самый большой резервуар питьевой воды (конечно, Байкал), самые страшные алкоголики (герои книги «Белая горячка»), «самые большие дыры в нашем земном шаре» (в якутской алмазной шахте). А во всем этом он, репортер, который не стесняется сказать о себе: «немногие так разбираются в российской тематике, как я».

При чтении многих других репортеров мне порой кажется, что главная цель их литературной деятельности — рассказать о том, какие они бравые, знающие, отважные. Например, Мариуш Вильк. У его читателя возникает впечатление, будто ему вещает какой-то демиург. Простому смертному даже нужен словарь, чтобы понять, что имеет в виду автор, ведь Вильк специально вставляет в свою прозу русские слова, объяснения которых потом находятся в конце его книг. «Вот, взять посла Ежи Бара, сам подумай, была бы у него возможность где-то, кроме моего дома, встретиться один на один с русским «бичом», то есть кем-то вроде местного клошара?» — риторически спрашивал он Брысача в той же книге, для которой высказывался Хуго-Бадер.

Один на один с русским «бичом» звучит почти так же, как один на один с тигром или, может быть, даже с самим дьяволом. А вот Вильк не только нон-стоп встречается с ними один на один, но еще и живет среди них, уже 20 с лишним лет. Молодец!*

Итак, я утверждаю, что больше ориентализируют именно мужчины, потому что им хочется объявить о своих подвигах, раскрутиться, выпендриться. Так им положено, бедняжкам, этого ожидает от них общество, их гендер, скажем так, толкает их к этому.

Думаю, однако, что это нечто большее, чем обычное социальное разделение культурных ролей. Сколько у нас в Польше известных женщин, пишущих о Востоке? Вильк, Хуго-Бадер, Щерек, Стасюк, из тех, кого я уже упоминала, а к этому еще Михал Ксёнжек, Енджей Моравецкий, Войцех Гурецкий, Мачей Ястшембский, Вацлав Радзивинович, я могла бы перечислять так до бесконечности. Во всех сборниках типа «А Сейчас Несколько Известных Авторов Расскажут Вам о Востоке» преобладают мужчины. Хотя бы в той книге Брысача, которую я с маниакальным упорством здесь цитирую, и к которой также обращался Бальцер при написании своего текста. Из одиннадцати собеседников всего одна женщина. Магдалена Скопек, автор книги «Хорошая кровь» о ненцах с полуострова Ямал. Немного лучшие пропорции у сборника «Список вещей», сопровождающего проект фотографического коллектива «Спутник Фотос», о предметах, ассоциирующихся с бывшим Советским Союзом. Здесь на 21 автора целых, а на самом деле, по-прежнему, всего четыре женщины.

Кажется, люди ожидают, что о Востоке будут писать именно так. Так, как вообще, в огромном большинстве случаев, пишут мужчины. Сформировался некий узус повествования о Востоке — диком, опасном, неожиданном, самом, самом, самом во всех отношениях, где почти всегда нужно бороться за жизнь, где обычная поездка на поезде, либо поход в музей или по грибы — это полный приключений подвиг, сравнимый с первым полетом в космос.

Ну ведь, наверное, неправда, что Кристина Курчаб-Редлих, Катажина Квятковская-Москалевич, Юстина Прус, Малгожата Ноцунь, Кайя Путо, Рената Лис или Анна Жебровская как-то менее способны или более глупы, чем их пишущие о Востоке коллеги, перечисленные мною двумя абзацами выше. Их тексты или книги, прочитанные каждая по отдельности, получают такие же оценки и похвалы. Однако как-то так происходит, что их имена почти никому не приходят в голову под общей этикеткой: «пишущие о Востоке».

Мне кажется, что причина этому — явление,  описанное Анной Горолец в ее социологической книге «Конформизм, бунт, ностальгия» о нишевом туризме из Польши в страны бывшего Советского Союза, а также, и прежде всего, о манере рассказа об этом опыте. По мнению Горолец, существует нечто такое, как необходимость подражания, повторения определенных схем нарратива для того, чтобы тебя услышали, оценили, наконец, просто поняли. Ну да, людям больше всего нравятся те песни, которые они знают.

Бóльшая часть — хотя будем справедливыми, не все — мужских историй о Востоке вписывается в ожидаемую схему. В них есть то, что и должно быть в рассказах о Востоке: тяготы путешествия, невероятные приключения, борьба за жизнь. Вода льется ручьями. А женщины, если и появляются, то в виде бабулек либо асексуальных мужеподобных существ, как у Ксёнжека в «Якутске»: «В городе на конце света многих женщин настигает маскулинизация. В городе, который лежит ближе всего к пустоте. Кажется, мужеподобие начинается со взгляда, потом грубеет голос, утяжеляются походка и жесты. В конце концов, фигура становится совсем мужской: развиваются плечи и мышцы рук. Образ дополняют сильные, как у дальнобойщика, кисти».

Или в виде разряженных, эфирных, «полунагих красоток» (это как раз из Стасюка, но перечень авторов, использующих подобные определения, мог бы занять весь номер «Новой Польши»). Обязательно в туфлях на шпильках, высоченные каблуки которых тонут в грязи, если не вонзаются в лед, покрывающий дырявые тротуары либо, даже чаще, обочины: ведь, как известно, тротуар в бывшем Союзе — товар дефицитный. Всё зависит от того, в какое время года автор посетил Мордор.

Под конец мне следует вспомнить о справедливости. Это не значит, будто женщины никогда не ориентализируют, не пишут о том, что в бывшем Советском Союзе всё безобразно или серо, не замечают явлений, которые массово попадают на профиль «Сраный совок» в твиттере. Квятковская-Москалевич свой репортаж об Украине «Убить дракона» начинает с — впрочем, весьма удачного — описания застекленных балконов, которые стали почти опознавательным знаком бывшего Советского Союза. Кайя Путо в журнале «Дужи формат» историю об отчаявшихся россиянах, бегущих в Норвегию, начинает с описания города, которого не постыдился бы ни один сборник репортажей с постсоветских территорий: «Никель — город, каких в России много: жизнь вертится между памятником Ленину и пиццерией. Из динамиков, выставленных перед бетонным домом культуры, гремит попса. Главную городскую площадь окружают облезлые хрущевки: они тянутся до самого горизонта, который охраняет их кормилец — никелеплавильный комбинат».

Я сама сотворила множество текстов, в которых ориентализирую «по полной». Вот небольшой образчик, как раз из моего блога «Спутничка», который я вела, путешествуя по бывшему Советскому Союзу в 2009 году: «Завтра я уезжаю из России. С меня хватит. Как всегда, покидая эту страну, я чувствую облегчение. Если бы я сразу возвращалась в Польшу, то могла бы написать, что больше не буду смотреть новости с главной информацией дня о визите президента к малышам из начальной школы Х в области Y, во время которого президент 15 минут рассказывал, почему в детстве он любил 1 сентября. Я уже не буду покупать газеты, где из интервью со специалистом по этническим чисткам, главой российского форума репрессированных народов, я узнаю́, что армянскую резню в Турции спровоцировали богатые армяне из западноевропейской диаспоры, а новейшим примером геноцида является операция США в Сербии, а также в Ираке. Не буду переплачивать за невкусный кефир и вяловатые огурцы. Не буду ходить по бордюру, чтобы обойти гигантские лужи, занимающие весь тротуар. Не буду спотыкаться в темноте лестничной клетки. Не буду бояться, что не успею выйти из автобуса, потому что водитель тронется, не посмотрев в зеркало».

Сегодня я, возможно, уже не писала бы так.

А может, и писала бы. Ведь этот мир, на самом деле, немного такой. Я была в Забайкальске и знаю, что Стасюк, а еще раньше Капущинский, описывая его, были абсолютно правы. Можно не писать об одних алкашах и бомжах, можно вместо интервью с Владимиром Путиным или с тоскующими по былой советской державе бабульками, делать интервью с создателем Яндекса или с молодыми, образованными, «такими как мы». Но, как говорится, что увидел, того не забудешь. Мне снова вспомнился фрагмент из стасюковского «Востока»: «В главном зале на этом нижнем уровне, где бар с едой и бабами в чепцах и с половниками в руках, в углу у сортиров сидел охранник, весь в черном. Сидел и харкал на пол. Набирал и выплевывал у себя между ног. Отвалите — я не русофоб. Просто именно так было через пять минут после посадки, когда я искал дорогу к «Шереметьево -1»».

Я тоже смеялась над мемами о том, как кто-то в Челябинске при виде метеоритного дождя кричал: «Блин, метеорит!», а метеорит в ответ заорал: «Блин, Челябинск!». Меня тоже веселили выхваченные и распространяемые «вредными украми» репортажи о фекальном сталактите, то есть замерзшем в камень столбе говна в какой-то коммуналке из российской глубинки.

А ведь я помню, что Новгород сам выбирал себе правителей, с которыми подписывал строгий контракт, и это во времена, когда ни в Польше, ни тем более в Западной Европе избранные правители никому и не снились.

Кажется, тут ничего не поделаешь. Мы всегда будем ориентализировать друг друга. Французы немцев, немцы нас, мы украинцев, белорусов и русских, а русские чукчей, таджиков или узбеков. Нужно просто осознавать это. «Критическая рефлексия над доминирующим мифом», о которой упоминал Адам Бальцер, лишней не бывает.

 

Людвика Влодек — репортер и публицист, ассистент Института Восточной Европы Варшавского университета. Опубликовала следующие книги: «Пра. О семье Ивашкевичей» (2012), «Достаточно перейти реку» (2014) и «Четыре знамени, один адрес. Истории из Спиша» (2017).

Фрагменты этого текста ранее были напечатаны в статье «Белый сахиб отправляется на Восток» в журнале «Нова Эуропа Всходня».