Новая Польша 9/2018

Ипотечная

Ипотечной я должен больше, чем просто воспоминания. Потому, наверное — как это нередко случается, если долг наш слишком велик — написав о Варшаве, я не расплатился с ней по тем долгам, которые имеются у всякого человека по отношению к стране, городу, улице и дому, где он родился.
Улица моего детства и юности была когда-то спокойной и солнечной, полностью застроенной лишь по одной стороне. На четной стороне, между «домом с королями» и зданием прежнего Театра имени Богуславского, тянулась стена, прежде, если не ошибаюсь, из красного кирпича, позже оштукатуренная, а за этой стеной простирались зеленые дворики и сады резиденции архиепископа. Ближе, на Капуциньской, стояло здание Ипотеки.
Я родился в доме под номером три, на шестом этаже; из окон нашей квартиры открывался широкий вид на внутренние дворы Польского банка, на дворец Радзивиллов, фрагмент улицы Тломацке и дальше, в сторону Воли и предместий. А из окон квартиры дедушки и бабушки, в соседнем доме под номером пять, можно было без труда разглядеть вымощенный большими камнями двор сразу за таинственной стеной Ипотечной, зеленые сады, и в этом дворе, совсем близко — одноэтажное, стилизованное под классицизм, здание, когда-то, возможно, служившее конюшней, а в наше время перестроенное под жилые помещения. Там проветривались красные перины, сушилось на веревках белье… Идиллическая картина, подобно тому, как идиллическим был, в сущности, весь этот уголок.
С Ипотечной на улицу Длуга можно было попасть через пассаж рядом с бывшим театром, где в те времена, когда я был мальчишкой, находился кинотеатр «Городской». В конце Ипотечной стоял внушительный дом с большими балконами или террасами, вот в нем-то и располагался этот пассаж, точнее, через это здание проходила его часть. Как мне говорили, в квартирах, чьи балконы выходили на Ипотечную, словно театральные ложи в зрительный зал, жили актеры. Фамилий называть не стану, дабы что-нибудь не напутать. Однако помню, что имена эти произносились в ту пору с почтением, а я, с углового балкона спальни дедушки и бабушки, в нескольких метрах от этого дома, благоговейно взирал на окна, где шторы поднимались поздно, а вечерами часто бывало темно.
Совсем рядом с нами возвышалось здание фабрики Шписса, и химические ароматы неотлучно сопровождали нас на обратном пути из школы. Порой на крыше дома Шписса развевался чужой флаг, поскольку то ли там находилось норвежское консульство, то ли хозяин являлся почетным представителем этой страны. Сейчас уже трудно разобраться, как обстояло дело, но развевающееся знамя я помню точно.
В «доме с королями», на фронтоне которого располагалась целая их вереница, и который поэтому весьма способствовал изучению отечественной истории, я побывал только раз и помню внутренний двор, каких больше нигде не видел.
На углу Даниловичовской находилась тюрьма. Некоторые окна были забиты черной жестью, в других торчали головы. Проходя мимо, а это случалось ежедневно, я ни разу не подумал, что также, хоть и не в мирное время и не в родном городе, окажусь когда-нибудь за подобным, забитым жестью окном. Я также не думал, что весь этот уголок, эта улица и дома, и люди, которых я знал, и собаки, которых звал по имени, вдруг перестанут существовать, растворятся бесследно.
Собак на Ипотечной было множество. В нашем доме жили великолепные овчарки, и одну из них я отлично помню. Дважды в день ее выводил на прогулку ординарец хозяина, рослый парень в тщательно начищенных высоких сапогах, любимец служанок и кухарок.
На этой улице, где на протяжении некоторого времени была сосредоточена моя жизнь, между домами родителей и дедушки с бабушкой, в отличие от соседних районов, царила благословенная тишина, лишь изредка нарушаемая возгласами точильщика, старьевщика, барочника… До сих пор помню интонации голоса каждого из них и многое бы отдал за то, чтобы еще хоть раз проснуться под такую музыку или заснуть под собачий лай, доносившийся поздними вечерами из других дворов, еще сохранявших в себе что-то деревенское или провинциальное. С высоты моего шестого этажа, посмотрев с балкона направо, я мог, например, увидеть двор одного из домов на Длугой, где находились конюшни, из которых по утрам выводили лошадей, а в ранний час чуткое ухо могло даже распознать скрежет подковы, ударяющей о булыжник, или окрик извозчика: «Посторонись!»
Думается, позже, когда я подрос, все это наверняка менялось. Но в моей памяти встают именно эти первые картины, без которых наша жизнь утратила бы большую часть смысла.
Вот с этого-то шестого этажа, в просвете между домами, где была видна улица Тломацке, мне однажды показали вдалеке плотную толпу, медленно двигавшуюся в бело-красном облаке знамен. Хоронили Жеромского.
Отсюда всюду было близко: до Рынка, до Саксонского сада, до Театральной площади, до колонны Зигмунта, до Сада Красиньских… Помню окрестные дома, дворы, закоулки — повсюду жили люди или знакомые нам, или те, к которым мы постоянно обращались в своей повседневной жизни: сапожники, портные, садовники, слесари. Было бы преувеличением утверждать, будто именно меня посылали за ними всякий раз, когда возникала такая необходимость, но я охотно бегал туда вслед за старшими. Так что помню и разные квартиры этого района — от огромных, многокомнатных, заставленных мебелью и увешанных зеркалами, до маленьких и бедных, с пеларгониями на окне и канарейкой в клетке, но не берусь утверждать сегодня, обитатели которых были более счастливы.
Уходящее время имеет обыкновение уносить с собой грязь, ил и пену нашей жизни, оставляя промытую картинку прошлого. Вот на этой-то картинке я и вижу самую родную мне родину: улицу, на которой я родился. А поскольку нам теперь не удается жить и умирать там, где мы родились, у каждого, вероятно, есть такая же, и каждый обращается к ней в иные поспешные, суетные, трудные дни.

Перевод Ирины Адельгейм