Новая Польша 6/2004

АНДЖЕЙ ДРАВИЧ — ЖИВОЙ И СВОБОДНЫЙ

Он умер 15 мая лета Господня 1997 го, как раз в день рождения своего любимого писателя Михаила Булгакова. Если бы он был жив — а зачем умирать рано утром здоровому, живому и обаятельному мужчине, которому всего-то 65 (таким мы запомнили его в Кракове)? — так вот, если бы он был жив, он высмеял бы встречающиеся иногда в польских газетах заявления о «слабости и старении «Мастера и Маргариты»», об острой «необходимости написать эту книгу заново...» (так говорил весной 2002 г. Кристиан Люпа, ставивший тогда «Мастера и Маргариту» на сцене краковского Старого театра). Впрочем, если кто хочет, пусть пишет — в конце концов, как говорил Достоевский, «все позволено». Между тем у многих из нас, учеников и друзей Анджея, верных читателей Булгакова сегодня и в прошлом, Дравич до сих пор стоит перед глазами как живой. Вспомним строки из стихотворения «Марбург» Бориса Пастернака, одного из любимых поэтов Анджея:

Тут жил Мартин Лютер. Там — братья Гримм.

Когтистые крыши. Деревья. Надгробья.

И все это помнит и тянется к ним.

Все — живо. И все это тоже — подобья.

О, нити любви! Улови, перейми.

Но как ты громаден, отбор обезьяний,

Когда под надмирными жизни дверьми,

Как равный, читаешь свое описанье!

Как равный — именно так Анджей Дравич встречался и разговаривал со многими живыми легендами свободной русской литературы — в России, Польше, Париже и во многих других местах. Он знал Анну Ахматову, бывал у Надежды Мандельштам, встречался с вдовой Булгакова. Он любил говорить, что «в России нужно жить долго, а потом еще иметь хорошую вдову». Только благодаря русским вдовам сегодня мы можем читать стихи Мандельштама и «Мастера и Маргариту». Если бы не они, русские вдовы, советской госбезопасности действительно удалось бы отправить эту литературу в небытие. Дравич дружил с Иосифом Бродским, хорошо знал Юрия Трифонова, Андрея Синявского, Владимира Максимова, Георгия Владимова. Владимовского «Верного Руслана» он перевел на польский и в начале 80 х годов теперь уже прошлого, ХХ столетия очень рекомендовал его своим краковским студентам (других у него тогда не было: Варшава выставила его за порог университета). Будучи одним из тогдашних учеников Дравича, я с волнением и доверием слушал его наставления: «В моем личном каталоге, — говорил он, — «Верный Руслан» Владимова — одна из самых важных русских книг».

Он знал и искренне любил еще очень многих русских. Простите мне очередные воспоминания, но ведь, наверное, именно так — лично — мы должны поминать наших живых усопших. Когда в 1986 г., впервые выехав в Европу, я начинал знакомиться с русским литературным Парижем, рекомендации Дравича открывали передо мной все двери. Владимир Максимов, Наташа Горбаневская, Андрей Синявский, Ирина Иловайская-Альберти — все они, услышав фамилию Анджея, становились еще теплее и сердечнее. Когда в конце 1994 г. «Тыгодник повшехный» поручил мне взять интервью у Булата Окуджавы, я, конечно же, попросил Анджея помочь мне — и в московской квартире Булата в Безбожном переулке его рекомендательное письмецо тоже возымело магическое действие. Когда-то «Тыгодник» напечатал стихотворение Окуджавы «Замок надежды» в переводе Дравича, сидевшего тогда в лагере для интернированных:

Я строил замок надежды. Строил-строил.

Глину месил. Холодные камни носил.

Помощи не просил. Мир так устроен:

была бы надежда. Пусть не хватает сил.

Сизиф Окуджавы, в поте лица катящий наверх свой тяжелый камень, — таков был герой Дравича в трудные 80 е. В мае 1983 г. Анджей написал: «Не надо пытаться искать ответ на русский вопрос. Достаточно честно задать его и не подсказывать неправду». Он хотел, чтобы поляки задавались этим вопросом, и потому, например, призывал их читать Андрея Платонова, которого наряду с Булгаковым, Зощенко и Бабелем считал величайшим русским прозаиком ХХ века: «Надо странствовать вместе с Платоновым по следам его героев — сначала далеко вглубь, а затем наверх (...) И оттуда, из глубины, надо отправляться в его края и в материализовавшуюся в них историю. Тот, кто поймет до конца, наверное обретет свободу».

Он очень не любил, когда кто-нибудь — неважно, сами русские или их польские попугаи, — говорил: «Умом Россию не понять». Он был убежден, что подобные метафоры могут играть роль самосбывающихся предсказаний, в условиях же перемен в новой России они явно не ко времени, так как ведут к апатии ума и бездействию. Основой размышлений Дравича о России всегда была мысль о том, что «русские — тоже люди». Не все у нас понимали это, а многие до сих пор не понимают, слишком часто отождествляя такую точку зрения с прокоммунистическими и великорусскими симпатиями.

Впрочем, мне и самому казалось тогда, что, поддерживая в своих статьях Михаила Горбачева и даже называя его «русским интеллигентом в действии», Дравич непростительно ошибается. Однако в корне ошибались как раз антикоммунистические критики Горбачева. Самому мне помог осознать это Окуджава во время записи уже упомянутого интервью: «Когда-нибудь люди Горбачеву памятник поставят. Хотел он того, или нет, он сделал великое дело. Нынешние судьбы Европы, России и Польши связаны с его именем».

В 1995 г. в интервью, опубликованном в №24 журнала «Кресы», Дравич говорил о десяти годах преподавания в Институте русской филологии Ягеллонского университета: «Краковский центр русистики в Ягеллонском университете всегда пользовался доброй славой. До войны это была настоящая кузница польской русистики. Потом, во всё более тяжелые в смысле цензуры годы, в условиях идеологического контроля краковяне отличались смелостью и естественностью, которые повелевали им просто учить студентов, включая в программу неофициальных писателей. Я убедился, что в Кракове это не считалось конспирацией, но рассматривалось как нормальная научная деятельность и долг перед студентами. Все эти счастливые краковские годы я вместе с коллегами делал то, что мне нравилось. Надеюсь, что и нашим студентам это принесло некоторую пользу».

Да, принесло, и я могу засвидетельствовать это вместе с другими.