Новая Польша 4/2003

ИЗ ДНЕВНИКОВ ПУБЛИЦИСТА

На протяжении последних трех лет я публикую свои дневниковые записи на страницах киевской газеты "Дзеркало тижня" ("Зеркало недели"). Идея обратиться к этому жанру сформировалась у меня летом 2000 г., когда на берегу Охридского озера я старался одолеть дневники Витольда Гомбровича. И с грустью думал о том, что в украинской или российской публицистике дневниковый жанр, позволяющий посмотреть на мир сквозь призму собственного взгляда и вместе с тем осмыслить его универсально, отнюдь не так культивирован, как в польской. Нет, и у нас есть свои дневники, но это скорее дневники узких специалистов, чем дневники Гомбровича или Герлинга-Грудзинского...

Моя попытка возвратить дневниковому жанру целостность восприятия мира - это всего лишь мой эксперимент. Для читателя, интересующегося Польшей, могут быть любопытны страницы, Польше посвященные или связанные с Польшей и польским пространством. Сразу оговорюсь, что это, наверное, не та Польша, к которой привык читатель. Мое восприятие Польши - очень еврейское в силу происхождения и глубинного ощущения долгой связи моего народа и этой страны. Мое восприятие Польши - очень украинское в силу моего рождения и понимания долгой связи моей страны и этой цивилизации. Мое восприятие Польши - и русское: я живу в Москве последние 15 лет, и было бы нелепо считать, что российско-польские взаимосвязи могли пройти мимо меня. И мое восприятие Польши - еще и польское: никогда я не ощущал себя иностранцем в стране, в которой мне не нужны были переводчики и экскурсоводы, а нужны были добрые друзья, любимые города и хорошие книги - и все это у меня есть в моей Польше.

2000 год

Сентябрь. ГЕДРОЙЦ

Я слишком долго размышлял над первой записью - возможно, потому что в дневнике вообще не бывает первых записей, каких-либо предисловий, вступлений... Если бы я был писателем, то начал бы с обычного своего дня, стремясь перенести на бумагу какие-то будничные соображения и эмоции... Но я не писатель, а публицистические дневники должны жить по своим собственным законам.

Идея первой записи появилась как-то сама собой, когда в "Газете выборчей" я прочел о смерти Ежи Гедройца, редактора парижской "Культуры". Фамилия эта не очень известна в Украине, хотя странно: Гедройц издал произведения писателей нашего "расстрелянного Возрождения" еще тогда, когда их фамилии произносили разве что шепотом... С другой стороны - ничего странного...

Гедройц прожил мафусаилов век - 94 года - и в последние дни жизни еще работал над последним номером своего журнала и общался с читателями в Интернете. Честно говоря, я как-то не осознавал, что этот человек остается нашим современником: фамилию Гедройца встречал на страницах мемуаров и дневников польских писателей послевоенных лет, уже тогда он выглядел пожилым и мудрым человеком, и, возможно, именно поэтому я не понимал, что редактор "Культуры" все еще продолжает колдовать над своим изданием в пригороде Парижа...

Писатели, которыми сегодня гордится Польша, называли его великим, не опасаясь, что это повлияет на их репутацию. Возможно, именно потому, что Гедройц был прежде всего режиссером польской литературы: он не боялся советовать амбиционным коллегам, выстраивать их планы, влиять на их мысли. Так из "шинели" парижского журнала вышла почти вся литература, приблизившая Польшу к Европе, самим полякам доказавшая, что Польша не должна быть хуторянской, второсортной, униженной... Именно в "Культуре" печатались "Дневники" Гомбровича, лучшие стихи Милоша, изысканные мысли Герлинга-Грудзинского... А сам Гедройц? Он не боялся создавать свою Польшу не кисточкой, а скальпелем, публиковать мнения, видимо, обидные для "патриотов"... И с той же Украиной: можно себе представить, как относилась польская эмиграция к украинцам после II ировой войны, после потери Львова, партизанского движения ОУН... И как относилась украинская эмиграция к полякам после операции "Висла". А Гедройц предлагал говорить не об этом, а о том, как будут складываться отношения независимой Польши с независимой Украиной в будущем. Неплохая тема для 40-50-х годов, правда? И каким нацеленным в будущее нужно было быть, чтобы начать создавать - хотя бы теми же публикациями писателей "расстрелянного Возрождения" - европейский образ Украины тогда, когда украинская эмиграция оказалась явно неспособной на непровинциальность!

У нас таких режиссеров нет... Мы всё должны своими силами. Наши редакторы - скорее добрые друзья, чем мудрые режиссеры. Так уж вышло, но можем ли мы оставаться в вечном плену наших цивилизационных недоработок? Чем еще мне всегда нравилось мировоззрение Гедройца - умением даже там, во Франции, жить памятью даже не о Польше, а об утраченном пространстве Речи Посполитой. Польши. Украины. Белоруссии. Литвы. Мне всегда было подсознательно очень близко такое мировоззрение - пускай это окажется не украинским, а еврейским, не буду спорить, и все же в детстве, когда я открывал для себя Прибалтику, Эстония казалась интересной и чужой, Латвия - привлекательной и понятной, а Литва - почти родной. Я чувствовал себя в Вильнюсе, как в Киеве: со временем так я буду чувствовать себя в польских городах. Уверен, что культурное пространство Речи Посполитой сохранилось, и точно знаю - ну, это уже просто мой жизненный опыт, - что Москва - не столица Украины...

Не собираюсь здесь заниматься какими-то политическими теориями. Просто по сравнению с россиянами, которые под непровинциальностью понимают прежде всего имперскость, могущество, право сильного, все комплексы большой и бедной нации, - мы всегда будем провинциалами. Западнее, немножко западнее от нас все же ждут иного - не могущества, а желания жить по-человечески. Поверхностный анализ показывает, что жить по-человечески все же легче, чем довольствоваться необъятной территорией и историей, переполненной победами, просто невозможными на территории меньшего масштаба... Пусть сегодня у нас нереформированное общество, несамодостаточная экономика, народ, сам себя еще не осознавший, - всё так. Однако даже в минуты сильнейшей депрессии я остаюсь оптимистом. Потому что не хочется быть поверхностным и всегда хочется быть капельку Гедройцем. Журналистика побуждает к поверхностности. Политическая журналистика - к абсолютной поверхностности. Все эти мелкие интриги мелких людей, которые даже в учебники истории не попадут, эти парламентские потасовки, эти графоманские речи, этот телевизор... Телевизор! Вот еще почему следует благодарить Бога за жизнь в Москве: здесь мне хотя бы недоступны все эти каналы, я могу не нервничать... А впрочем, почему я все время должен убеждать читателя, что меня тяготит именно это, что я постоянно нахожусь в плену очередных замыслов Путина с Березовским... в лучшем случае Чубайса... Сыграть такую роль в украинской журналистике? За что?

Стоп. Никаким новым Гедройцем становиться не собираюсь. Не потому что не хочу, а потому что не могу. Жутко не хватает ответственности. Всегда было любопытно наблюдать за режиссерами, но самому становиться режиссером... Тем более за окном у меня не Эйфелева башня, а сталинские небоскребы: по левую сторону - гостиница "Украина", в центре - министерство иностранных дел, по правую сторону, немного дальше, - университет. Вечером очень красиво... Но иначе. Просто я подумал: если бы у меня был "свой", то есть наш, "украинский" Гедройц, он мог бы написать мне приблизительно следующее: вы уже надоели мне своими статьями. Если у вас нет таланта к романам, попробуйте дневники. Возможно, это ваш жанр?

На самом деле все было иначе. Мне еще пришлось убеждать Юлию Мостовую, явно производя на нее впечатление человека с завышенной самооценкой. Ну и пусть: не в первый и не в последний раз... Потом я долго размышлял не столько над концепцией, сколько над первой записью... Затем началась нервотрепка с моим возвращением в телевизор, это всегда катастрофа, я до сих пор не знаю, кем должен там быть - массовиком-затейником или проповедником.

Потом умер Гедройц. Я читал польские газеты, сознавая, как много мы потеряли без собственных Гедройцев. Мне всегда невероятно обидно в такие дни: теперь, когда время нравственных авторитетов уже практически прошло, тяжко осознавать, что в эпоху нравственных авторитетов мы обошлись без них... Я решил написать об этом. В "Зеркале" мне предложили 30 сентября. Откровенно говоря, я обрадовался. Это еврейский Новый год, наверное, мой любимый праздник: как-то так сложилось, что по сравнению с "обычным" Новым годом, для меня всегда связанным с публичностью, путешествиями и приключениями, этот Новый год - только мой: я умею радоваться ему в одиночестве. Это действительно время исполнения заветного... С Новым годом!

Октябрь. ПОЗНАНЬ

Во время выходных в Познани прочел отрывок из новой книги Станислава Лема. Это, в общем, необычный для Лема, но традиционный для польской публицистики жанр бесед с журналистом. Лем в этой книге рассказывает о своей жизни, о своих взглядах. Отрывок, на который я случайно натолкнулся в " Тыгоднике повшехном", - о зарубежных путешествиях Лема. И, естественно, вырисовывается образ этакого свободного интеллектуала, вынужденного жить в тоталитарном обществе...

Мой польский приятель утверждает, что еще несколько лет назад он читал другое интервью Лема, в котором писатель был вовсе не таким демократичным, остро критиковал "Солидарность"... Я даже не уверен, что это так: несколько лет назад сама попытка объективно оценить "Солидарность" могла показаться острой критикой. Я просто еще раз убедился, что в польском обществе сложились определенные правила даже не игры, нет, - а поведения. Что общество делится не на выигравших и проигравших, а на тех, кто уже тогда все понимал, и на тех, кто в тех или иных обстоятельствах ошибался.

В подобной ситуации и Лем может быть либералом, и Квасневский. И в обществе нет опасных иллюзий, что сегодня можно идти в одну сторону, а завтра - в противоположную. Просто люди договорились друг с другом, что добро, а что зло. В этой ситуации Лем, говорящий, что ему отвратительны защитники "народной Польши", но еще более отвратительны те, кто Освенцим называет "жидовской выдумкой", а польские проблемы объясняет тем, что "все жиды" - от Квасневского до епископов, кажется искренним человеком. А, скажем, Путин, которому нравится гимн Советского Союза, но который не желает переговоров с Масхадовым, потому-де, что Масхадов - антисемит, - неискренним. Потому что одновременно так не бывает.

Я здесь упомянул о Путине вовсе не потому, что всегда о нем думаю, а потому что ход его мыслей - это прекрасная иллюстрация того, как мыслит человек в обществе, которое не договорилось о понимании добра и зла. Именно теперь, когда я в Польше, празднуется юбилей "Демократической России". То есть празднуется - это громко сказано. Я просто увидел сообщение о торжествах среди прочих новостей из Москвы... Однако решил тоже подать голос, хотя бы написать рубрику для "Ведомостей". Рубрика вышла неожиданно очень злой. Я не планировал писать такую злую, хотел быть просто саркастичным. А написал так, скорее всего, потому что это просто мои собственные неоправдавшиеся надежды... Многое могу вспомнить за эти десять лет. Но самое главное впечатление - как порядочные люди или становились в российском обществе маргиналами - если сохраняли порядочность и оставались в политике; или переставали быть порядочными - если пытались остаться в политике и не быть маргиналами. Или просто уходили из политики преподавать в западных колледжах советологию...

У первой категории была одна-единственная возможность избежать маргинальности - умереть. Академика Сахарова травили почти до последнего вздоха, но уже на следующий день после его смерти рванулись на похороны, отталкивая друг друга локтями... А Галина Старовойтова? Те, кто не обращал внимания на содержание ее публичных выступлений при жизни, слетелись в Петербург поиграть в шестидесятников на ее могиле. А теперь Сергей Ковалев. К счастью, еще живой. Однако я уже несколько раз во время его выступлений ловил себя на мысли, что нужно не так, что нужно мягче, а он выступает как-то жестко и в то же время беспомощно...

Наверное, действительно нельзя быть полностью свободным от общественных настроений, живя в определенном обществе. Адам Михник сказал мне, когда я с ним разговаривал на прошлой неделе в Варшаве, что для него Ковалев остается крупнейшим нравственным авторитетом. И что он таким станет для россиян, если они поймут происходящее в Чечне. Я понимаю, что это так. Что Михник совершенно прав, что так всегда было. И Сахаров имел бы жесткий и в то же время беспомощный вид, если бы его выступления об Афганистане можно было услышать на какой-нибудь конференции, скажем, в 1981 году... И я именно так и считал бы, что с этой аудиторией нужно мягче, нужно ей объяснять, чтобы она поняла...

Понимаю - но как-то не верю.

Опасаюсь, что все проблемы - и наши, и российские - состоят именно в том, что мы не договорились относительно добра и зла. Это соотношение нужно не просто понять и выучить, в него нужно поверить. И тогда уже невозможно будет от него отказаться, в зависимости от политической конъюнктуры...

Ноябрь. ВОЯЧЕК

Посмотрел фильм Леха Маевского "Воячек", посвященный культовому польскому поэту 70-х. Кассета лежала у меня давно, все откладывал и откладывал этот просмотр. И смотрел как сериал - в три приема: сразу как-то было очень тяжело. Не потому, что фильм плохой, а потому что реальность слишком знакома. Я не очень рассмотрел в этой ленте самого Рафала Воячека, однако что в ней удалось - так это социализм. Возможно, благодаря тому, что фильм черно-белый, возможно, потому что действие разворачивается лишь на нескольких объектах, как в телеспектакле: ресторан, вокзал, больница, квартира... Жизнь очень ограниченна, безнадежна, беспросветна. События повторяются изо дня в день... Скучно. Конечно, Воячек умирает - а что еще делать талантливому человеку? Конечно, мудрый человек и в этой ситуации найдет себе занятие - будет созерцать бессобытийность, читать книги, слушать "Свободную Европу"... Молодому человеку все-таки тяжело - ему хочется дожить до мудрости в праздничном расположении духа...Существует три понимания того, как жить, если довелось родиться в социалистической стране. Первое -воспринимать ее реальность как единственную и наилучшую, самоотверженно делать карьеру, быть лучшим учеником дракона... поверить в то, что это наилучшая реальность, навсегда. Я встречал таких людей во многих странах, однако более всего поразили они меня в Берлине: мы прогуливались мимо ярких витрин Кудама, по главной западноберлинской улице, и они уверяли меня, как было хорошо в ГДР. Хотя до того, что осталось от ГДР, было несколько минут на метро, я имел возможность сам все проверить... Возможно, им и было хорошо...

Второе понимание, которое я увидел сегодня в "Воячеке": когда реальность воспринимается как безысходность, сам ты становишься живым протестом, стремясь ее изменить... Конечно, она остается такой же. Ты умираешь - или физически, как Воячек, или морально, как многие из его ровесников, избравших комсомольские карьеры...Однако на самом деле в социалистическом обществе большинство людей выживает не в этих двух реальностях, а в третьей, выдуманной. Когда-то, еще в начале перестройки, об этой реальности рассказал Сергей Юрский в своей ленте "Чернов. Chernov". Главный герой фильма просто не живет в социализме. А живет - цитирую здесь свою рецензию в "Независимой газете" за январь 1991 г. - "в скоростных железнодорожных составах Париж-Барселона, в уютных маленьких городках, где кофе со свежими булочками, - веселый сладкий праздник уютного ресторанчика далеко от столиц... Человек, оказывается, может жить только нормальной жизнью. Если лишить его этой жизни - он немедленно двинется в Зазеркалье, тем более что пример этого естественного существования все-таки сохраняется в далеких скоростных пуленепробиваемых поездах - и вокруг них... Нет, Чернов не мечтает об Испании, красивой женщине, мудрых и талантливых спутниках по странствованию. Он просто живет там. А существует здесь. Впрочем, именно это уже и не важно. Боюсь, что вообще все мы - за незначительным исключением горстки по-настоящему состоявшихся, обретших себя людей - живем там. А здесь существуем, что механически освобождает нас от любых обязательств перед страной и обществом, в которых мы не живем. Поэтому мы и можем - как Чернов - отречься от друга, отойти в сторону, отступить... Там - не в мечтах, а в реальной жизни - мы смелые, красивые, богатые, в белых костюмах. Здесь - в ирреальности, где мы по каким-то причинам находимся, - мы робкие, напуганные, лживые, в порванных джинсах. Мечта и реальность просто поменялись в нашей жизни местами. Так и должно быть - человеческий мозг просто был обязан защитить личность в этом тотальном кошмаре. Страшнее всего, что каждый одинок в этом коллективном обмане. Каждый почему-то уверен, что он, и только он, живет так, сам в своих Каннах..."

С тех пор, как я написал этот текст, прошло уже почти десять лет. И сегодня мне кажется, что общество, появившееся в результате бесшабашного нежелания жить в выдуманном мире, оказалось для большинства более жестоким, чем социализм. Оно не оставляет возможности мечтать. Ты воспринимаешь реальность или как замечательную - что нетрудно при условии успешной карьеры, путешествий на Запад, обедов в дорогих ресторанах и нарядов от Версаче для жены, или как безнадежную - что нетрудно, если ты живешь обычной жизнью, без нарядов и путешествий. Защититься иллюзией между тем и другим почти невозможно, ибо та, иная жизнь, яркая и привлекательная, - не за железной решеткой, не за морями-океанами. Почти рядом. На соседней улице. Экспресс Париж-Барселона? Хоть и завтра, покупай тур. Белый костюм? Новая коллекция на соседней улице. Ужин при свечах с удивительной женщиной? В соседнем ресторане! Можно ли мечтать о недоступной будничности? На Западе по крайней мере большинство людей имеют представление, как достичь хотя бы части этой недоступной будничности... У вас не очень большая зарплата, вы не покупаете в центре, ну что ж - в выходные поедете с женой в супермаркет в пригород. Вы работаете, поэтому у вас нет времени на зависть и недовольство по поводу того, что у соседа на шесть комнат больше и бассейн глубже. Все это конкуренция среди среднего класса, а не конкуренция богатых с нищими, как у нас. Социализм, как известно, умер - просто потому, что даже для того, чтобы люди жили в атмосфере иллюзий, их нужно чем-то кормить... Вожди того общества считали своих запуганных подданных спокойным и безопасным быдлом - и просчитались. Именно поэтому меня удивляет, откуда такое нереалистическое ощущение безопасности у нынешних вождей? Можно сколько угодно успокаивать себя, что здесь, дескать, такое спокойное население, ничего не произойдет, нужно его дограбить - и тогда уже начнем строить демократическое рыночное общество... Однако прощать могут лишь люди с иллюзорным мышлением: потому-то бывшие члены политбюро и становились в новых условиях в лучшем случае президентами, в худшем - руководителями парламентских комитетов... За эти десять лет у нас сформировалось общество сугубо реалистичное: будьте реалистами, голосуйте за Кучму! Такое общество в самом деле может проголосовать как следует - один раз, второй, третий. Однако оно ничего не простит своим поводырям, если они хотя бы на миг выпустят веревку...

Декабрь. МИНСК

Конечно, банальная мысль: прелести города определяются прежде всего, тем откуда ты в него приезжаешь. Несколько лет назад, едва лишь в Минске закончился очередной саммит СНГ, я переехал в Вильнюс. И словно очутился в другом мире... Впрочем, Вильнюс я просто люблю - и был бы счастлив приезжать в этот город откуда бы то ни было. А теперь я считал дни, а затем часы до Варшавы. И она оправдала все мои надежды - я снова оказался в другом мире... А я, следует сказать, из тех гостей Варшавы, которые по прибытии в польскую столицу прежде всего изучают железнодорожное расписание, чтобы поскорее оказаться в Кракове...

Однако на этот раз все было иначе. Естественно, за несколько дней мой минский опыт забудется, и я снова буду захвачен варшавскими расстояниями, сталинским пейзажем Дома культуры и науки за окном гостиницы, снова буду изучать расписание, чтобы куда-нибудь переехать сразу же, как только покончу с делами... Но в первый день я прогуливался по варшавским улицам и словно возвращался к жизни. Эта смена настроений была такой стремительной и такой очевидной, что стоило задуматься: что же такое в минской атмосфере вынуждает меня впадать в депрессию и ждать отъезда? Бедность? Но и Киев - небогатый город, однако оттуда никогда не хочется спешить. Политический режим? Российская власть тоже не выглядит чрезмерно демократической, но это не мешает мне жить в Москве. И потом, прошу прощения, я жил в Белграде при Милошевиче, который может еще поучить Лукашенко манипулировать своим населением: "бацька" сделал из белорусов нищих, а Слобо из сербов - мертвецов. "Почувствуйте разницу!" Но мне все равно нравилось в Белграде. Меня тошнило от власти, вранья в газетах, огорчал постепенный упадок прекрасного балканского города, однако жизнь в Белграде - особое состояние души, которое не хочется прерывать.

Поэтому дело прежде всего в этом душевном состоянии: в Минске на него влияет толпа. Обычная уличная толпа - очень советская. Невероятно советская. Настолько советская, словно ничего и не изменилось. Такой "советской" толпы никогда не было в Белграде. И уже нет в Москве. И почти нет в Киеве - это определяется не количеством денег, а, видимо, пониманием того, что за тебя эти деньги никто не заработает. В Белоруссии подобного понимания почти нет. Белорусы, как и украинцы, работают в соседних странах, пытаются нелегально зарабатывать на Западе, но, Боже мой, как же их это раздражает! Большинство населения здесь все равно полагается на государство: президент может вызывать неудовлетворение только потому, что не повышает зарплату и повышает цены на топливо, а не потому, что не проводит реформы. Государство продолжает заботиться о тебе, следить за тобой - этакий Старший Брат из Оруэлла... Я собирался купить билет из Минска до Варшавы в московском офисе компании "Белавиа". Мне ответили, что такой билет приобрести нельзя: он должен быть в оба конца. "Мы должны знать, когда вы возвращаетесь"! Разговор со мной продолжили только после того, как я объяснил, что я не гражданин Беларуси... Как и в советские времена: иностранцам - можно, своим - дудки... Уже в Минске я разговаривал с парнем, служащим в белорусской армии после окончания математического факультета университета. Служит рядовым, так как на военную кафедру берут не всех. Но все равно радуется, поскольку круглый год может бесплатно ездить в родной Борисов на электричке... После учебы хотел остаться в Минске, но нет прописки - и его распределили в Жлобин, на металлургический комбинат. Это тоже неплохо, ведь комбинат работает, продает металл (видимо, белорусские металлурги действуют по совершенно иным правилам, чем украинские или российские, но это уже совсем другая история). "Неплохие стартовые условия?" - спросил меня парень. А что - обычные, "нашенские", определяемые не способностями человека, а наличием или отсутствием военной кафедры, прописки, назначением на место работы. Именно благодаря подобным "стартовым условиям" советское общество маргинализировалось, деградировало, плелось в хвосте в конкуренции новейших технологий и в конце концов исчезло. Сохранить его удалось в одной отдельно взятой республике - да и то на чужие, российские деньги. Режиму Лукашенко удалось построить мемориал Советского Союза. Естественно, это не настоящий Советский Союз, а скорее карикатурный. Вы можете приобрести в киоске оппозиционную прессу. Вы можете слушать радио "Свобода" без всякого там глушения - тем более что бюро "Свободы" находится в пяти часах пешком от президентской резиденции, в офисном доме "Макдональда". (Теперь представим себе "Свободу" и "Макдональд" в настоящем Советском Союзе.) Вы можете свободно смотреть российские телеканалы, которые все же не могут откровенно лгать: разогнанную демонстрацию они назовут разогнанной демонстрацией, даже если белорусское телевидение просто промолчит. Но все это разнообразие возможностей удручает еще больше: если они обо всем могут узнать, то как могут продолжать бездарно губить свою жизнь и жизнь своей прекрасной, невероятно уютной страны? Все - от солдата из Борисова до президента из Могилева! Почему они превратились в музейные экспонаты, живое напоминание о том, "как было"?

В музее заброшенного прошлого всегда тяжело дышать. Именно поэтому так радуешься настоящей, логичной жизни, улыбающимся лицам, предновогодней атмосфере в магазинах... Я окончательно восстановился, когда в варшавском универмаге "Центрум" продавщица предложила мне в дополнение к моим покупкам приобрести что-нибудь еще, чтобы получить в подарок маленького новогоднего медвежонка. Плюшевый медвежонок приветливо улыбался с рекламы: "Обними меня и отнеси домой". Я, естественно, согласился и отнес его в гостиницу. Теперь он там спит...

2001 год

Январь. МЮНХЕН

31 декабря 1991-го, за несколько часов до Нового года, я сошел с поезда на мюнхенском вокзале. Это было мое первое пребывание на Западе, в этот день я впервые путешествовал самостоятельно, без коллег и переводчиков. 1 января 1992-го я гулял по почти пустым - праздники! - коридорам радио "Свобода", ожидая своего выхода в эфир...

Сегодня, спустя девять лет, я снова тут. Прогуливаюсь по полупустым - праздники! - коридорам комплекса, переданного ныне Мюнхенскому университету, пытаюсь вспомнить, где что было... Это более чем странное посещение административного здания: радио "Свобода" не ликвидировано, оно просто переехало в другой город и сейчас изумляет туристов из бывшего СССР циклопическими масштабами своего пражского офиса в бывшей резиденции Федерального собрания Чехословакии... Я никогда долго не работал в Мюнхене, поэтому не могу сказать, что меня привела сюда ностальгия. Тогда что же? Кроме юношеских воспоминаний, в этих стенах неплохо думается о временах, считавшихся тогда последними годами в истории радио "Свобода". Тогда, в 1991-1992 гг., казалось, что цель, с которой создавалась радиостанция - построение на "одной шестой" общества свободных людей, - уже достигнута или вот-вот будет достигнута... Можно закрываться.

Что же произошло на самом деле? Некоторые редакции, как, скажем, польская или венгерская службы радио "Свободная Европа", соседки "Свободы", действительно прекратили свое существование. Однако остались важной частью истории стран, для которых они работали. Поляки осознавали, что "Свободная Европа" - это их радио. А коммунистическая "Трибуна люду" - чужая газета. И для огромной части польского общества это очевидно. Мы же до сих пор считаем, что радио "Свобода" - по ту сторону баррикад. Мы и сами хотели бы быть по ту, попытались уже на них вскарабкаться, но путь оказался труден, а обратно уже тоже было нельзя. Вот мы и остались сидеть на заборе со странным выражением лица... Радио тоже оказалось в непредвиденной ситуации. С одной стороны, гражданское общество, к которому оно призывало, у нас так и не возникло. Но и режима, с которым радиостанция боролась во времена Хрущева, Брежнева или Андропова, больше не существует. Эту проблему мюнхенской радиостанции пришлось решать уже пражской, строить отношения с обществом и властями буквально с нуля. Впрочем, загадочное исчезновение в Чечне корреспондента российской службы Андрея Бабицкого убедило, что отношение к радио со стороны властей не очень изменилось с советских времен: просто в данное время они вынуждены терпеть его существование...

Так что для меня мюнхенский комплекс радио "Свобода" - это памятник утраченным надеждам... Оказалось, что нам не очень-то нужна была вся эта правда, что для нас Запад - это не "человек имеет право", а "человек имеет авто"... Голос мюнхенской радиостанции так и остался гласом вопиющего в пустыне. Ее ветераны едва ли будут героями в обществе, в котором государственниками становятся офицеры госбезопасности и службу тоталитарному режиму объясняют патриотизмом, а не обычным отсутствием порядочности и желанием быть лучшим учеником дракона. "Свобода" никогда не была просто интеллигентной службой новостей, как Би-Би-Си или "Радио Швеции", она была прежде всего фронтовой радиостанцией. Войну с несвободой в масштабе страны она выиграла, но выиграть войну против рабства в душе отдельного человека оказалось почти невозможно...

Январь. ХЕРЛИНГ-ГРУДЗИНСКИЙ

В одной из последних книг польского писателя Густава Херлинга-Грудзинского, умершего в прошлом году, я обнаружил неожиданное для себя наблюдение. Херлинг-Грудзинский, почти четыре десятилетия проживший в эмиграции в Неаполе, жалуется на одиночество в этом большом городе. И не потому, что в Неаполе не хватало интеллектуалов, а потому что люди, способные составить компанию польскому писателю, не хотели его знать. Неаполь был... коммунистическим городом, а Херлинг-Грудзинский - писателем, эмигрировавшим из коммунистической страны. И потому вплоть до 1989 г. он был чужим для неаполитанского "высшего света" - он был чужим для них, они были чужими для него...

Конечно, для человека, посещавшего "коммунистические" города Италии, в этом нет ничего странного. Я никогда не был в Неаполе, однако жил, скажем, в Болонье... Это не бедный юг, а богатый север страны - и все же меня не переставали удивлять приметы вроде подзабытого "советского" стиля поведения - на улицах, в гостинице, даже в современной архитектуре. Оказалось, что и на Западе можно выстроить свой центр неполноценности: его миазмы отравляли воздух старинной Болоньи, не позволяли почувствовать себя туристом из восточной страны на богатом Западе - как в соседней Флоренции или Ферраре... Что-то в этом городе ощущалось родное-преродное. Коммунисты всегда строят что-то похожее - в Советском Союзе или в отдельном итальянском городе... Так вот неаполитанскую жизнь Херлинга-Грудзинского я себе хорошо представил. Удивил меня в его воспоминаниях скорее сам парадокс существования. Человек, чтобы не жить в обществе ежедневного унижения, покидает родину. И в результате оказывается в свободной стране, но в городе, где это общество ежедневного унижения прославляется и считается идеалом мыслящего существа. Несколько часов на поезде - и ты уже совсем в других мирах, совсем в других городах. Однако здесь, в твоем новом родном городе, нет соответствующего круга общения, нет людей, которые бы тебя понимали... Герлингу пришлось так жить вплоть до 1989 г.: крах коммунизма сделал его популярным человеком, неаполитанская знать удивлялась, как она до сих пор не знала такого интересного собеседника...

А как это происходит в наших палестинах?

Я хорошо помню, как на меня с моими прогнозами, что Советскому Союзу осталось несколько лет, а украинская независимость - не диссидентская мечта, а почти реальность, смотрели коллеги, озабоченные собственными карьерными успехами. Считали, что в Москве можно позволить себе такие странные взгляды - перестройка все-таки! Героями борьбы за независимость все как один стали в ночь с 24 на 25 августа 1991 года. Нашли где-то желто-голубые значки, которые еще весной наталкивались на пренебрежительно-осуждающие взгляды "интеллигентных" киевлян, начали уверять, что всегда были неутомимыми борцами за свободу "неньки" - где бы ни работали: в ЦК, КГБ, совете министров или на Гостелерадио. Конечно, в этом государстве мгновенных патриотов я снова сразу же выделился: мы здесь строим изо всех сил, а он там сидит, с нами строить не хочет. Да, правильно, как не хотел с вами строить до августа 1991 г., так не хочу и после него. Вы же строите, те же мои сердечные друзья, бывшие патриоты одной шестой, настоящие патриоты "неньки". Я вам не верю. Вы одну свою страну предали? Это же для меня она была империей, для вас - государством, предоставляющим так много возможностей... А сейчас это, новое, дает возможности? Вы и его способны предать при первом же случае.

Сейчас вот новое дело - скандал с пленками. Я еще в 1994 г. написал и сказал, где мог, что у Леонида Даниловича Кучмы есть одна проблема - он не способен исполнять обязанности президента Украины. Меня годами убеждали, что я его недооценил. Что он в действительности сильный политик: может, в экономике и не разбирается, тем не менее власть удержал, государство стабилизировал, элиту укротил. Я свою позицию все эти годы не менял, а чего ее было менять на фоне упадка страны, деградации ее экономики, криминализации руководящего класса? Теперь вот все раз - и прозрели. Записи президентских разговоров нам продемонстрировали, какой это человек неинтеллигентный, а мы и не знали - или знали, но не могли доказать. И всей элитой пошли в поход за справедливость. И конечно, мне остается только "пасти задніх" - ибо там такие генералы и солдаты в этой армии правды, такие натуры, такие репутации, что небольшое количество тех, кто искренне желает изменений, теряется в океане амбиций людей, уверенных: нужно использовать ситуацию наилучшим для себя образом.

Как-нибудь здесь перезимую. Рядовой, необученный. Нет, лучше вы к нам. Ибо знаю, какой будет ваша революция. Иногда важно не только то, кто идет в отставку, а и то, кто отсылает. Мы, кажется, уже вошли в африканский или латиноамериканский круг переворотов, когда от изменения хозяина президентского дворца меняются только счета его свиты, однако не благосостояние подданных. Ау! Для того чтобы Украина очистилась, придется привлекать к ответственности не только ее нынешних властителей, но и их преемников.

Февраль. ПИМЕН ПАНЧЕНКО

На нынешней неделе я попробовал писать комментарии для белорусской службы радио "Свобода". Было очень тяжело: хотя я прочитал много белорусских книжек, самому читать тексты для радиоэфира оказалось труднейшей задачей! Тем не менее я навсегда избавился от советской иллюзии о том, что белорусский язык настолько похож на русский или украинский, что его якобы и не существует. Когда начинаешь говорить на белорусском, сразу же ощущаешь всю его своеобразность, насыщенность и непринужденную мягкость, которую в украинском заменяет такая же естественная музыкальность... Просто это очень разные музыкальные инструменты. Как можно было этого не замечать?

Тем не менее, я не хотел бы углубляться в филологические штудии. Мне было важно самому себе объяснить, почему возникло это желание - хотя бы иногда говорить с белорусами на их родном языке? Когда в начале учебы в Москве я раз и навсегда решил остаться в украинской журналистике, это не было проблемой выбора, ибо это была моя журналистика. Белорусская - журналистика другой страны. Однако я всегда ощущал невыразимую боль умирающих, наказанных неизвестно за какие грехи языка и культуры... В школьные годы я ездил за белорусскими книжками на станцию Поречье неподалеку от литовского Друскининкая - потом на ее печальном фоне будут снимать один из первых фильмов перестройки "Меня зовут Арлекино". В книжном магазине Поречья книжки накапливались, словно в библиотеке: некому было их покупать, они уже и не ожидали читателя, а просто тихо умирали. Я запомнил на всю жизнь то непередаваемое детское впечатление: покорное умирание прекрасных книжек в станционном книжном магазине...

Возможно, я хотел сделать это лишь ради одного человека - белорусского поэта Пимена Панченко. В одном из своих предсмертных стихотворений - я переписал его приблизительно 13 лет назад из минской газеты "Літаратура і мастацтва" - Панченко простился не с читателем, а с родным языком. Это стихотворение заканчивается так - полагаю, перевод здесь не нужен:

Родны Янка Купала,

Вы пісалі:

"Я веру: настане..."

Дарагі мой Иван Дамінікавіч,

Не, не настане!

Гэта ўжо не світанне,

Гэта наша настала змярканне,

Гэта з мовой маёй,

Гэта з песняй маёй

Развітанне

Почему-то эти строки я тоже запомнил. Представлял такую картину: старик поэт, почти классик, время подводить итоги, а главный из них - скоро просто не будет читателей, история не оставляет ему шанса иметь собеседника... Генетически я происхожу из такой же умершей культуры - культуры идиш. Однако читатель идиша не просто ассимилировался - главным местом его "ассимиляции" стали Освенцим и Бабий Яр... А белорусы - живут, живут в этой атмосфере "развітання", прощания со своей культурой. И даже сегодня непонятно, есть ли сила, способная изменить эту ситуацию... Один из зарубежных критиков моих дневников упрекнул меня в ненависти к белорусскому народу, который прикипел сердцем к своему президенту... Что ж, я должен быть последовательным, хотя бы ради памяти Пимена Панченко и таких, как он, - белорусских интеллигентов, все-таки надеявшихся, что их язык и культура будут спасены. И именно поэтому буду пытаться говорить по-белорусски...

Соседи всегда будут для нас примером того, что мы остановились буквально в шаге от той ужасной пропасти, после падения в которую будет уже поздно спасать культуру от окончательного уничтожения. Наши "маленькие" украиноязычные западные области - это средняя европейская страна. Наш центр, тоже понемногу возвращающийся к украинскому, - это уже страна большая. Припоминаю, как блуждал улицами Гродно, возможно, самого романтичного из белорусских городов, в надежде услышать хотя бы чуть-чуть белорусского. И услышал! Двое интеллигентных молодых людей (один из них оказался как раз преподавателем белорусского) живо общались между собой на языке, который я до того видел лишь в книгах... Шел 1980 год... С того времени ситуация, конечно, изменилась. Однако до сих пор люди, разговаривающие по-белорусски, выглядят эдакой суеверной сектой на собственной родине... Это и впрямь страшно... Никакой болтовней об общей судьбе, союзном государстве и братьях-славянах не оправдать это национальное самоуничтожение... Народ, который избавляется от самого себя, никогда не будет счастливым народом.