Новая Польша 7-8/2018

Transfugium

Ольга Токарчук (фото: К. Дубель)

Когда она выезжает со стоянки, авто-авто задает ей пару дежурных вопросов, в частности: поставить ли музыку, и если да, то какую, повысить или снизить температуру в салоне, ароматизировать ли воздух, и если да, то каким запахом. Уточняет, что в цену поездки входит разговор на избранную тему, и монотонным голосом начинает перечислять: «Области возмещения медицинских страховок после вживления», «Прибыльные инвестиции — рынок недвижимости на Гренландии», «Переход с билатеральных систем на однополярные — затраты и выгоды». «Как бренд „Baby-Design” стал частью эволюции», «Здоровье — антропогеронтология — перспективы развития»...

— Нет, спасибо, — говорит она и для большей убедительности добавляет: — Нет-нет.

Воцаряется приятная для уха тишина, хотя в какой-то момент возникло иррациональное ощущение, будто авто-авто разочарованно хмыкнуло. С этого момента оно движется согласно указаниям со спутника, плавно, стабильно, почти бесшумно, не обгоняет против правил, не совершает рискованных маневров, пропускает пешеходов на зебре и посредством огромного числа всевозможных датчиков следит за животными, даже теми, которые в последний момент выбегают под колеса. Женщина сворачивается в углу калачиком и, хотя ей вовсе не холодно, прикрывается курткой. И вот что ей снится:

— Посмотри, — говорит старшая сестра.

Они в старом доме стоят над мойкой, в семье какие-то праздники, они что-то готовят. Она смотрит на руки сестры и с ужасом замечает, как под струей воды из крана руки исчезают. Размываются, тают, как лед.

— Посмотри, — говорит сестра, поднимая две культи. — Мне они уже нужны не будут.

Ей снилась сестра, к которой она едет. Рената.

 

 

Клиника находилась далеко от аэропорта, и поездка длилась три часа. Авто-авто ехало по все более узким дорогам, на обочинах которых появлялись желто-красные таблицы с двумя буквами «T» и «F». «F» располагалась чуть выше «T», а сам логотип напоминал лестницу, ведущую вверх, поэтому в Transfugium*человек входил, как в Обетованную землю, и эту в некотором смысле мистическую символику усиливали светящиеся билборды с изумительными подвижными картинами дикой природы. Она смотрела на них равнодушно, ее это не впечатляло; по непонятным причинам она была привязана к тому, что давал людям город — умиротворение в безопасно запланированном пространстве, в самый раз для человеческого разума и на человеческую мерку.

Ее ждал небольшой деревянный дом, с четырьмя спальнями и просторной гостиной, точно такой, какой снимаешь для семьи на все лето. Камера при въезде внимательно осмотрела ее лицо, после чего ворота бесшумно открылись, и авто-авто подъехало к самому дому. Она вышла из машины, взяла свой легкий багаж, машина вежливо поблагодарила ее и исчезла. Женщина на мгновение почувствовала себя провинившейся, что отказалась от контакта с ней и проспала всю дорогу, но, естественно, это было нелепое чувство, как и все эмофейки.

Дом был подготовлен на славу: постель убрана, стол накрыт, холодильник полон, свежие полотенца, звучит классическая музыка, стоит бутылка хорошего вина с наилучшими пожеланиями от фирмы. Первое, что она сделала, — налила себе вина.

Деревянная терраса выходила на озеро к спокойной в этот момент воде и темной линии противоположного берега. Другие бунгало, почти незаметные среди деревьев, казались тихими и мрачными, но возле одного она увидела машину — внутри горел свет. Значит, в эту ночь ее сестра не будет одинока. Где-то далеко, сзади, в глубине леса возвышались огромные строения Клиники, их стеклянные стены создавали оптическую иллюзию леса, поэтому присутствие строений скорее можно было ощутить, нежели обнаружить. Вокруг безмолвие, пахнет лесом, опавшими иглами, грибницей, смолой, и трудно поверить, что это не какой-нибудь провинциальный диспансер, а одна из крупнейших на свете клиник в области трансмедицины.

С момента последней их встречи пару месяцев назад, она уже больше не могла связаться с Ренатой, хотя сестра ее находилась где-то тут, в стенах комплекса Transfugium, совсем близко. Ей подумалось, что, наверное, она бы уже не смогла ее узнать. Осознавать это было очень неприятно — все в ней рвалось на помощь сестре, но приходилось себя сдерживать. В прошлый раз ее просвещали: проработать этот иррациональный аффект можно так же, как прорабатываются эмофейки. Тут действует хорошо выученная мантра: эмоции всегда настоящие, ненастоящей, фальшивой может быть лишь их причина. Эмоции, возбуждаемые фальшивыми причинами, столь же сильны, как и те, что возбуждаются настоящими причинами, поэтому они часто вводят человека в заблуждение. Их надо просто пережить.

Был уже полдень, наступило время визита, и она, немножко озябшая, пошла в сторону огромных павильонов. Шла вдоль застеклованных графитовых стен, отражающих небо над верхушками деревьев. Искала каких-нибудь дверей или окон, или какой-нибудь щели, но все казалось не пропускающим свет и совершенно гладким, будто отлитое из одной формы. Главного входа не было, заглянуть внутрь нельзя.

Она дошла до возвышающейся темной стены и сказала: «Я пришла». Стояла так с минуту, чтобы Здание Transfugium смогло ее осмотреть и идентифицировать. «Вижу тебя», — казалось, говорило оно и впустило ее внутрь.

Профессор Хои, который занимался ее сестрой и отвечал за весь процесс трансфугации, был бисексуалом, со стройной спортивной фигурой. Он сбежал к ней по лестнице и тепло улыбнулся, почти как подружке. На нем был черный облегающий тренировочный костюм и надвинутая на лоб шапочка. Может, Хои — это женщина, подумала она, голографический бейджик на рукаве не помогал определить пол. Так же, как Хои, выглядели многие богатые люди — занятые собой, своим телом, безупречные с самого рождения, запроектированные почти в каждой мелочи, высокого умственного развития и чувствующие свое превосходство. Пожалуй, о Хои следовало бы сказать «оно», но на языке, который был ей ближе всего и на котором разговаривали у нее в доме, это прозвучало бы странно, средний род испокон веков употреблялся не для человека, а скорее для объектов нечеловеческой природы, будто человечество вынуждено было распять себя за противоположность полов. Поэтому она еще раньше решила, что будет думать о Хои в мужском роде. Это помогало создать дистанцию. Она терпеть не могла фамильярности.

— Поспать тебе особо не удалось, — участливо заметил он. Она долго смотрела на него и вдруг почувствовала, что разговаривать с ним у нее нет никакой охоты. С удовольствием бы отвернулась и вышла без слова. Ей захотелось сказать какие-то слова приветствия, но выдавить хоть что-то сквозь стиснутое горло она не могла. Глаза наполнились слезами. Он внимательно взглянул на нее.

— Жалость — это странная, совершенно нерациональная эмоция, — сказал он. — Она уже ничего не изменит. Ничего не отменит. Принадлежит к тем бесполезным и бессмысленным чувствам, от которых нет никакого толку.

У него были совершенно черные непроницаемые глаза и правильные черты лица. Был похож на человека, который знает намного больше, чем хочет показать. Хитрый. Прозорливый, но несмотря ни на что, полный эмпатии.

— Выйдем на природу? — движением головы он показал на лес и озеро.

Стена раздвинулась, и они оказались на террасе, которая плавно переходила в хвойный лес. Она послушно пошла за ним в сторону воды. Вытащила из кармана фотографию и без слова протянула ему. Они с сестрой сидели на деревянной ограде, к которой прислонили свои велосипеды. Каникулы сорок пять лет назад, тогда они приехали в деревню к брату их матери. Рената, будучи старшей, учила ее ездить на велосипеде. Ей было семь лет, Ренате — тринадцать. Обе всматривались в объектив, будто заглядывали в будущее, прямо на тех, кто держит в руках фотографию.

Хои присмотрелся к снимку. Ей показалось, что он растрогался.

— Многие так делают, берут с собой фотографии, — сказал он. — Это попытка понять причины, правда? Ты ищешь причину, это понятно. Чувствуешь себя виноватой.

— Все в ней, казалось, было всегда взвешено, разложено по полочкам, типично.

— У нас тут есть психологи, если бы ты захотела.

— Нет, — сказала она. — Мне не нужно.

Вода сносила их слова к темной части леса на другой стороне озера, куда ни один человек не имел доступа, к Сердцу — так теперь это называлось, хотя она еще с детства помнила споры вокруг слова «резерват».

— Что там находится? — спросила она, немного помолчав. Сколько раз ей приходилось задаваться вопросом, действительно ли этот человек верит во все то, что говорит и делает. Может, он просто хороший продавец этого нового товара, каким стала трансфугация.

— Дикий мир. Без людей. Нам его не увидеть, потому что мы люди. Мы сами от него отгородились, и теперь, чтобы туда вернуться, нам нужно измениться. Я не могу узреть того, что меня не содержит. Мы — узники самих себя. Парадокс. Интересная познавательная перспектива, но также чудовищная ошибка эволюции: человек всегда видит только себя.

Она почувствовала, как от этого телеграфного стиля в ней внезапно закипела злость. Короткие простые фразы — он трактовал ее, как учитель ребенка.

— Не понимаю я всего этого. Я бы могла стать такой, как она, тысячу раз. Глядеть ее глазами. Думать ее головой... — нужно было взять себя в руки, потому что она начала его передразнивать, — но все равно я не понимаю, как это происходит. Как можно хотеть чего-то такого... — она даже не знала, как это назвать, — ... вопреки природе.

Она отвернулась, пытаясь спрятать слезы, нахлынувшие от сильнейшего возмущения. А ведь думала, что уже проработала эту тему и сегодня обойдется без эмоций. Ей вдруг показалось, что слышит его тихий смешок. Еще больше злясь, она обернулась, а он лишь покашливал, прикуривая полезную для здоровья сигарету, поэтому она заговорила быстрей и громче:

— Я здесь только потому, что никто из семьи не захотел заняться организацией всего этого. Я ее сестра. Родители слишком стары и мало что тут понимают. Дети приняли ее решение за чистую монету, по крайней мере один ребенок. Сын же самоустранился. А я чувствую одну лишь боль. Беру это на себя, но не понимаю этого. И честно говоря, не хочу понимать. Мне наплевать. Я приехала, чтобы соблюсти формальности.

Злость хорошо на нее действовала, прибавляла сил и уверенности, но доктор Хои, этот рослый азиат с непроницаемым лицом, все равно смотрел на нее — она бы могла назвать это его чувство мягким высокомерием.

— У тебя есть полное право чувствовать гнев и разочарование. Ты таким образом защищаешься. Защищаешь свою интегральность, — продолжал умничать он, этого она уже стерпеть не могла.

— Отвали, — прошептала одними губами, повернувшись в сторону озера. И пошла вдоль берега. Вид солнечных зайчиков, скользящих по поверхности воды, стены леса на другом берегу и большого чистого неба понемногу усмирял ее злость. Она почувствовала плывущее от воды спокойствие и даже предсказание восхитительного безразличия, как тогда, когда она впервые уехала из дома и решила не возвращаться. Она сидела в автобусе и повторяла: я никому ничего не должна, потому что люди отвечают за свой выбор.

— Как человеку может прийти в голову мысль перестать быть собой? — спросила идущего за ней Хои. — Это же самоубийство. Вы в каком-то смысле по ее просьбе осуществляете эвтаназию.

Хои схватил ее за руку и остановил. Стянул шапочку. Теперь его лицо стало еще больше похоже на женское. Над их головами еле слышно прожужжал вертолет на солнечных батареях.

— Люди Запада убеждены, что они поразительно и в корне отличаются от других людей и других существ, что они исключительны и трагичны. Они говорят о «вовлеченности в мир»**, об отчаянии, одиночестве. Впадают в истерику. Любят себя изводить. То есть, попросту, превращают незначительные отличия в грандиозные драмы. С какой стати следует предполагать, что пропасть между человеком и миром намного глубже, чем пропасть между двумя другими типами бытия? Чувствуешь это? Почему пропасть между тобой и этой лиственницей с философской точки зрения значительнее, чем между этой лиственницей и, к примеру, вон тем дятлом?

 

** Философское понятие, использованное Мартином Хайдегером (1889–1976) при создании онтологии, которая относится к различному типу бытия. Ее исходный пункт — различие между бытием сущного и самим бытием, что приводит к фундаментальному понятию «Дазайн». Согласно ему, сущее обладает способностью вопрошать о бытии. — Примеч. пер.

 

— Потому что я человек, — ответила она, не задумываясь.

Он грустно покивал головой, будто ожидал именно этого: что им не понять друг друга.

— Помнишь Овидия? Он это предчувствовал. — Продолжая говорить, Хои уселся на перилах. За его спиной было озеро. — Метаморфозы никогда не происходили из-за чисто формальных различий. То же самое и с трансфугацией: она учитывает схожесть. В эволюционном смысле мы все еще остаемся обезьянами, ежами и лиственницами, в нас сидит только это. И в любую минуту мы можем к нему вернуться. От этого нас не отделяют какие-то непреодолимые пропасти. Нас всего лишь делят фуги, узкие и неглубокие щели бытия. Unus mundus. Один мир.

Она это слышала много раз, но аргументы его до нее как-то не доходили. Она считала их слишком абстрактными. Предпочитала знать, сопутствует ли трансфугации боль? Чувствует ли ее сестра там себя одинокой? Что значит, что процесс происходит в силовом поле? Осознает ли себя человек до самого конца? Остается ли собой? А если ее сестра изменила свое решение? Что тогда? Уже несколько раз ее охватывала чуть ли не паника, когда ей казалось, что надо спасать сестру силой, похитить ее, а потом закрыть в доме и приказать жить, как всегда, нормально, так, как это делалось сотни, тысячи, миллионы раз — каждый в своей нише, на своем месте. Полгода назад она простилась с ней здесь, в парке. Они попрощались спокойно, по-деловому, почти без слов. Рената передала ей заверенные нотариально документы, пестрящие многочисленными подписями и голограммами нескольких учреждений, а под конец вручила цепочку с горным хрусталем в виде капельки — единственное украшение, которое носила. И тут же, как только Рената стала отдаляться в сторону строений Transfugium, ее сестра с цепочкой в руке почувствовала, что начинает задыхаться, как задыхаемся мы, осознав, что происходит нечто необратимое. Она смотрела, как сестра удаляется, надеясь, что та обернется, может, даже изменит свое решение и вернется. Но ничего подобного не произошло, она лишь увидела ее спину и темные двери, которые бесшумно сомкнулись, образовав черное не пропускающее свет зеркало.

— Она все еще здесь? Где?

Хои показал рукой на здание Transfugium.

— Да, она уже готова.

Не нравился ей Хои, хотя они уже несколько раз разговаривали друг с дружкой. Она понимала: этот человек не может облегчить ее страданий, хотя был умным, теплым и даже заботливым. Она инстинктивно чувствовала его превосходство и не знала, что он думает на самом деле. Он повторял то, что было написано в Брошюре, будто поиски других форм объяснения этого процесса считал потерей времени. Экземпляр «Метаморфоз» Овидия лежал рядом с постелью, как гостиничное священное писание. Прекрасно изданная, в старинном стиле, с гравюрами, книга напоминала издание XIX века — вероятно, должна была пробуждать ностальгию по чему-то давнему, естественному и солидному и успокаивать. Она не раз читала в Брошюре, что никакой неизменяющейся однородной материи, которая заполняла бы собой мир, не существует и что этот мир является потоком теснящих друг друга сил и их соотношений. У каждой сущности есть воля, позволяющая ей жить. Действительность состоит из воли миллиардов сущностей, и воли эти, накладываясь друг на друга, сплетаются в сети. Некоторые из сущностей сложные и пластичные, другие немощные и пессимистические. В таком мире многие из до сих пор невероятных вещей становятся возможными, а границы оказываются иллюзорными. Сегодняшняя медицина может преодолеть эти зыбкие границы.

— Возвращаемся, — сказала она, ей хотелось уже закончить этот разговор. — Мне холодно.

Она чувствовала легкое, как зуд, раздражение. Ее бесил его менторский, претенциозный тон. Раздражала безупречность. Он виновато взглянул на нее, попрощался и сказал, что присоединится к ним ночью.

 

 

И та, и другая вели обычную жизнь. Росли они в счастливом доме. Родители любили друг друга, пока не перестали разговаривать, занятые своей прогрессирующей старостью. Трагедии и драмы — всё, как у людей. Здоровье — под контролем. Дети, две дочери — удались. Разница у них была в шесть лет — настолько небольшая, что можно было жить в одной комнате, но до такой степени значительная, что они не могли слушать ту же самую музыку или одалживать друг другу модные тряпки. Меж ними возникло пустое место, не перескочишь. Они присматривались друг к другу с интересом и симпатией, со своего рода привязанностью, которую легко спутать с любовью, но в принципе связывало их немногое, и каждая шла своей дорогой.

Были они приемными дочерями. Их родители вступили в брачный союз каждый со своим багажом — она была материнской, сестра — отцовской. В самом начале старшие намекнули им, что следует подружиться и таким образом спасти своих родителей. На сестер было возложено задание общими силами создать дружную семью, и это получилось — у каждой было точно такое же чувство долга. Ей было шесть лет, Ренате — двенадцать. Биологическая мать Ренаты умерла так давно, что та не помнила ее и, наверно, поэтому сразу приняла новую и полюбила ее. Гримасничать не приходилось. Она, младшая, гордилась, что у нее будет старшая сестра. Она восхищалась ею, ее книжками, музыкой, засушенным трупиком лягушки, ее поздним возвращением с дня рождения подружки в каком-то странном состоянии, которое она приняла за болезнь, но это оказалось делом обычным — выпила лишнее. Она помнила, как та читала в ночи, и от света экрана ее лицо выглядело, как маска.

Рената ушла из родительского дома сразу по окончании школы и на несколько лет исчезла в большом городе, семью же навещала только по праздникам. Училась она на факультете космической инженерии, при этом, как ни парадоксально, ей не надо было выходить из дома и наблюдать за небом. После учебы большую часть времени она проводила у экрана, разглядывая какие-то графики, цифры, добавляя к ним свои. Платили ей за это неплохо и регулярно. Она забеременела и стала жить с таким же, как и она, молчаливым инженером, специалистом по очистке воды в далеких краях. Он часто уезжал в командировки, но жилось им хорошо, так во всяком случае выглядело со стороны. Они купили дом с диким садом где-то на юге, разводили пчел. Однажды в пожаре пасека сгорела, но они ее восстановили. Она помнит, как Рената плакала по телефону из-за пчел. Никаких других случаев, чтобы та пускала слезу, она не припомнит. Жизнь сестры по сравнению с ее хаосом казалось прямой, посыпанной щебнем дорожкой. Навещала она Ренату редко и запомнила ее в спортивном костюме, с повязкой на голове — та одержимо бегала на длинные дистанции по пересеченной местности.

Она приняла душ, заварила кофе и уселась на ступеньках террасы, чтобы еще раз взглянуть на озеро. Водная гладь притягивала взгляд, но в то же время не было на ней ничего, на чем глаз мог бы остановиться, поэтому мысли упрямо сползали в воспоминания. В последние месяцы она, не переставая, раздумывала, где в жизни Ренаты мог быть какой-нибудь разворот, знак начала перемены, источник первой мысли о трансфугации. Может, это был нервный срыв, может, какое-то событие, переживание, о котором они, все ее близкие, не имели понятия. Когда это случилось? Она запуталась в разрозненных воспоминаниях, картины прошлого мелькали перед глазами. Может, причины имеют природу пыли: отдельные ее частички незримы, но их скопление создает густую роковую мглу. Картина первая: они стоят перед зеркалом и, высоко задирая платья, сравнивают свои ноги. Она с радостью замечает, что у нее ноги длиннее и стройнее. Рената соглашается, потом обе прыгают на диване в одних трусах. Картина вторая: на школьной площадке они вместе с другими девочками бегут наперегонки, дистанция шестьдесят метров. На финише Рената, не останавливается, как все, а бежит дальше и окружает площадку. Картина третья: они на берегу моря закапывают друг друга в песок; Рената лежит закопанной почти весь день, не хочет выходить. Видно лишь едва заметное движение песка, когда дышит. Вечером оказывается, что сожгла себе на солнце лицо.

Где тот момент, который бы выяснил то, что происходит сейчас? Ведь должен же быть какой-то зародыш перемены, поворотный пункт, помысел. Должно же быть какое-то начало, травматическое событие, какие-то изменения в результате прочитанного, выслушанной с миллиона файлов музыки, которые они себе постоянно высылали, зная, что во всем космосе не хватило бы времени, чтобы все это прослушать. Она пробежала в мыслях все события, все обрывки ситуаций. Как-то отец сказал, что когда Рената родилась, она плакала так долго, что получила фарингит.

 

 

По части меню она положилась на милого мужчину — определить его возраст не представлялось возможным — с прекрасным терракотовым цветом физиономии, который создавал приятный контраст с белизной его униформы. Ему предстояло посоветовать, что выбрать на закуску. Делал он это с чувством юмора, будто речь шла о девичнике. Его хорошее настроение раздражало ее.

— Будет что-то вроде поминок, — сказала она с некоторым удовольствием. Злорадно. Он устремил на нее дружелюбный и, как ей показалось, сочувственный взгляд.

— Поминки, свадьба... Еда — это всегда радость.

Птифуры были пухлые, разноцветные, лежали на отдельных подносах, каждый цвет отдельно, как коробки с красками. Растроганная изобилием, она показывала пальцем, затрудняясь сделать выбор между розовым и лавандовым, между малиновым и черничным или между малиновым и цвета какао. Да еще прослойки из крема — зелено-желтые, пурпурные. Все они были неестественного цвета, как это часто случается у людей. Мужчина с терракотовым лицом, склонившись над птифурами, покивал головой.

— Попробуйте. Может, вкус вам что-нибудь подскажет.

— Простите. Я никогда не умела принимать решения.

Он предложил ей меню.

— Это касается только несущественных вещей. Когда же мы действительно чего-то хотим, сомнения отпадают.

Она без убеждения кивнула головой и вытерла нос. Он показал ей страницу с закусками и с гордостью произнес:

— Думаю, не стоит уточнять, что мясо чистейшее, выращенное в наших инкубаторах.

Перед входом в ресторан она видела именной памятник животным в натуральную величину — корове, свинье, курам, уткам и гусям — донорам тканей. Запомнила имя коровы: Аделя. Теперь беспомощно смотрела на длинный список блюд, а потом перенесла взгляд на лицо ресторатора. Его темные глаза глядели на нее с теплотой и заинтересованностью.

— Можно к тебе прижаться? — спросила она неожиданно.

— Конечно, — сказал он, совсем не удивившись, будто и эта услуга входила в меню.

Он обнял ее. Пахнуло ополаскивателем для белья. Банально.

Позднее его смена взялась подготавливать гостиную и террасу для небольшого приема. Принесли коробки с тартинками и салатами. Ловкие пальцы укладывали на подносах фрукты.

Люди ушли, солнце уже стало заходить, и она увидела необычную картину — вершины деревьев густого северного леса, словно огромные канделябры, засветились оранжевым светом, отражаясь в воде озера. Близилась ночь. Она видела, как из-под корней деревьев, из-под камней, опавшей хвои и мха поднимается темнота, как вылезает она из глубин озера. Очертания стали острее, будто все присутствующее, перед тем как исчезнуть во мраке, захотело еще раз осознать собственное существование. Свечи деревьев погасли, и вдруг, предвосхищая ночь, откуда-то повеяло холодом, она накинула на плечи куртку и пошла к озеру. Огонек ее полезной для здоровья сигареты светился в темноте, и она подумала, что наверняка его видно с того берега, и кто-то, у кого хорошее зрение, видит его движение, до рта и в обратную сторону. Если, конечно, смотрит.

Потом позвонил Бой. Так его называли в семье, хотя ему уже было за сорок. Бой, сын ее сестры, Ренаты. Сказал, что не приедет. Говорил невнятно, видимо, был пьян.

— Перестань издеваться над ней и над нами, — ответила она тихо на его агрессивный вздор. — Ведешь себя, как капризный ребенок. Ты палец о палец не ударил, ни в чем не помог. — Она чувствовала, что начинает расходиться, ее злость росла с минуты на минуту. — Все свалил на меня, хотя это ты — ее сын. Я оформляла документы, навещала ее тут, разговаривала с врачами, а теперь должна заниматься этими гребанными птифурами. Знаешь что? Ты маленький жалкий урод, вот кто ты.

Она отпихнула телефон, и он упал в хвою.

Немного поклевала что-то из заказанной еды и стала ждать, усевшись на террасе. Темная широкая линия противоположного берега притягивала взгляд, но там ничего не происходило. Линия леса, отражавшаяся в озере, легкая рябь на воде. Увидела две большие птицы, они кружились над деревьями, но быстро исчезли.

 

 

Когда дети были маленькими, она навестила Ренату, и ей показалось, что та угасла. Была, как всегда, ухожена и хорошо одета, но ее гибкое тело чуть-чуть округлилось, а черты лица как бы расплылись. Уже не бегала. Лишь быстрым, решительным шагом ходила на дальние прогулки. Возвращалась вспотевшая, разгоряченная и исчезала под душем. Она никогда не была особо разговорчивой, а в этот раз вообще не проявляла желания что-либо рассказать о себе. Редко улыбалась, и, казалось, совершенно потеряла чувство юмора. Все свое время посвящала саду и детям, Бою и Ханне, которых отвозила в школу и на другие занятия. Пакетики для бутербродов, ланч-боксы и тому подобное — чтоб все всегда под рукой. Запах детей в доме — особенный, докучливый, удушливый. Запах содержания взаперти. Комнаты всегда были стерильно чистые, практичные и светлые. Ее муж, спокойный, молчаливый мужчина, появлялся вечером и исчезал утром, но было видно, что они близки друг другу. Может, находясь каждый из них в своем одиночестве, они умели находить свой способ общения. Когда она, ее младшая сестра, приезжала к ним с редкими визитами, они после обеда сидели на светлом диване в гостиной, стараясь не капнуть из чашки с кофе или чаем. Сидели, вжавшись в противоположные углы, разговаривая о делах, которые проплывали в непосредственной близости, как бегущие строки телевизионных программ: у Ханны в июне экзамены, муж по контракту должен время от времени выезжать заграницу, существуют разные способы экономить воду для сада, по последним исследованиям ученых никотин способствует долговечности. Они разговаривали этакими облачками из комиксов, которые повисали над ними, а потом рассеивались как дым полезной для здоровья сигареты — гаранта долгой жизни. Она смотрела на хорошо организованную жизнь Ренаты с восхищением, может, даже чуточку с завистью, сама же была постоянно в движении, в работе, среди множества людей, но чувствовала облегчение, когда возвращалась к своему беспорядку.

Потом что-то произошло. Это что-то совпало с уходом детей из дома и смертью мужа, у которого нашли какой-то страшный рак, будто какие-то темные силы вершили над ним приговор за так никогда и невыясненные грехи. Когда она увидела ее спустя несколько лет, та жила в одиночестве. Купила маленький дом на краю леса, был там огород. Сначала она выращивала зелень, потом огород заглох. Была она неухоженной, перестала красить волосы, и теперь они спадали на плечи седоватой вуалью. Чем больше было седых волос (а ведь тогда ей еще не было и сорока), тем темнее казалось лицо. Опаленное солнцем, сухое. Светлые глаза смотрели пристально, настороженно. Она отводила взгляд в сторону, будто боялась, что можно заглянуть ей внутрь и увидеть там... Что? Что можно было там увидеть?

Они провели вместе два дня, готовя еду и сидя на лавочке в запущенном огороде. Она чувствовала, что сестру занимают только собственные мысли, оживлялась она, лишь когда видела своих собак — у нее было три собаки, похожие на волков, которые не спускали с нее глаз. Будучи гостем в ее доме, ей было с ними не по себе. Они наблюдали за ней во все глаза, внимательно, будто знали все нюансы ситуации.

В полупустой гостиной на стене висел домашний экран, который наполнял помещение мягким сероватым светом. С первого взгляда ей трудно было понять, что за движение отражалось на нем. Ей показалось, что это графическая абстрактная композиция, но подойдя поближе, она разглядела реалистические детали. Это был зимний пейзаж, съемка шла сверху. На склонах гор рос северный лес, елки выглядели как запятые, хаотично разбросанные по листу белой бумаги. По широкому полю по краю леса двигались маленькие фигурки зверей. Шли по опушке один за другим на одинаковом друг от друга расстоянии, черные, как племя индейцев в поисках лучшего места для жизни. Вереница зверей выходила за кадр и снова появлялась с противоположной стороны экрана. И так снова и снова.

— Это две волчьи стаи, которые объединились на зиму, — сказала Рената, подходя сзади и неожиданно, к превеликому ее удивлению, положила голову ей на плечо. — Посмотри, как согласованно идут, нога в ногу.

Она внимательно присмотрелась. Фигурки зверей не были идентичными. Те, что спереди, оказались меньше, и шли пригнувшись. Да и расстояния меж ними тоже были разными.

— Все ставят лапы в следы волчицы-вожака стаи. За ней идут слабые, — говорила она, держа голову на плече сестры и не глядя на экран, будто знала на память каждую его деталь. — Старшие задают темп всей стае, иначе они бы отстали и погибли. Потом идут самые сильные самцы, на случай, если бы атака пришла извне. Это воины. За ними — самки и щенки, женщины и дети, таких в стае больше всего. А видишь на самом конце одинокого волка? — Несколько отстав от остальных, он замыкал шествие по открытому пространству. — Это свободные электроны. Чудаки. Для них тоже есть место в стае.

— Ой, а я думала, что это собаки, — сказала она.

— Волка с собакой спутать невозможно. — Рената отстранилась от нее и подошла к экрану поближе, чтобы показать детали. — Волки больше собак, у них длиннее ноги, больше голова и шея более мускулистая. Посмотри, тут хорошо видно. И хвосты пушистее.

— А твои собаки?

— Они — помесь собаки и волка, волкособы, но не волки. Особенно их отличие проявляется во взгляде. Собаки смотрят как бы осмысленно, вопрошающе, с преданностью в глазах, а взгляд волка совсем другой: невовлеченный, но внимательный. От него мурашки по коже.

Тема волков явно ее оживила.

Потом они вместе готовили на кухне еду, выпили немного вина. Это была их последняя встреча. Она помнит, как они простились в дверях:

— Звери — большие мастера понимать чужие намерения, знаешь об этом? — спросила вдруг Рената, как будто ставила точку в каком-то разговоре, которого на самом деле не было. — Мы могли бы у них этому поучиться, если б нам такое вообще пришло в голову. Если бы у тебя была эта способность, ты бы знала, что я собираюсь сделать и почему. Приняла бы это спокойно, без опасений.

Но тогда она вообще не поняла, о чем говорит ее старшая сестра.

 

 

Когда опустились сумерки, приехали родители вместе с Ханной. Лицо у матери бледное и озабоченное. Губы все время выглядят сжатыми, будто она повторяет про себя: «Потерпи немножко, надо еще чуть-чуть помучиться». Но этого не стоит связывать с решением Ренаты. У матери всегда такая мина. Она носит ее, как униформу. Эта мина говорит: «Прошу обращаться ко мне только по обоснованным и серьезным причинам». Отец в последнее время кажется совершенно оторванным от жизни, даже трудно догадаться, что происходит у него внутри. И происходит ли. Иногда он ни с того ни с сего насвистывает, погрузившись в свою внутреннюю жизнь, к которой на самом деле никто не имеет доступа. Единственный человек, которого он воспринимает, это его жена.

— Когда это должно произойти? — спросила старушка, как только они вошли. Спросила так деловито, будто речь шла о какой-то неприятной процедуре, которую стоит перетерпеть лишь только потому, чтобы потом стало лучше.

Двигалась она с помощью ходунка.

— На рассвете. Солнце встает очень рано, — ответила дочь и помогла ей войти по ступенькам.

Ханна была хорошей внучкой: разложила их вещи (только на одну ночь) в комнате, заварила вечерние травы. После ужина, который прошел почти в полном молчании, мать чопорно уселась с Брошюрой и открыла на первой странице. Она знала ее почти наизусть, но все еще ничего не могла понять.

— Я хочу только убедиться, — сказала раздраженно. — Это что-то типа отдать тело на обследование? Как это сделали мои родители, так, что ли? Тело для науки.

Младшая дочь подбирала слова для ответа, но, кажется, не была уверена, что мать захочет ее выслушать. Вопрос был явно риторическим.

— Она умерла, — сказал отец и похлопал жену по ладони. А потом потянулся за лежащим на столике глянцевым журналом и начал быстро листать страницы. Она не представляла, что он мог чувствовать. Теперь, когда у него наблюдалось слабоумие, он стал самым загадочным существом на свете. Ей было проще понять белку, нежели собственного отца.

— А мы ее еще увидим? — спросила мать, почти не открывая рта. — Можно ли ее будет, скажем, как-то обнять?

— Я же тебе говорила, что нет, — ответила внучка. — Мы уже попрощались с ней зимой, несколько месяцев назад.

— Тогда зачем она нас снова сюда позвала? — спросил дед.

— Вовсе не позвала. Она отходит, а мы хотим быть свидетелями этого, — ответила младшая дочь.

— А нам это нужно? — пробормотал отец.

Бой все-таки появился. В черном блестящем костюме он приехал на старинном мотоцикле, от него несло алкоголем. Он недавно развелся с женой. Семья сидела на террасе, превратив до этого какую-то часть птифуров с цветные крошки, которые завтра подберут птицы. Бой снял каску.

— Зачем устраивать этот цирк? — спросил он. — К чему вся эта оперетка, эта таинственная клиника, похожая на психбольницу, этим она, наверно, и должна быть. Психушкой. Все вы психи, позволили втянуть себя в ее сумасбродство.

Бросил каску на землю и пошел к озеру. Никто не произнес ни слова.

— Все вы от-мо-роз-ки! — крикнул он из темноты.

Начали съезжаться гости, она их встречала как хозяйка на банкете. Сначала Марго, подружка Ренаты, со своим партнером, потом двое пожилых мужчин, которые оказались соседями старшей сестры.

Сразу после полуночи из темноты возник доктор Хои, как обычно в черном тренировочном костюме и облегающей шапочке. Вручил семье документы: паспорт, нотариально заверенные распоряжения, результаты обследования и Карту Согласия. Сел за стол, будто чувствовал себя приглашенным в силу самого факта своего существования, и сказал, что всегда с большой охотой готов за этим наблюдать. Что это своего рода космическая симфония — возвращение хаотично разбросанных элементов на свое место.

В этот момент на деревянной террасе загромыхали тяжелые ботинки Боя, а она испугалась, что племянник снова устроит скандал. Хотя, в принципе, она бы хотела, чтоб начался скандал, чтобы случилось что-то, что вернуло бы все на старые рельсы. Может, Бой опрокинет эти столики и разобьет бутылки с вином. Может, превратит в кашу оставшиеся разноцветные птифуры. Она бы его поняла. Он боялся так же, как и она. Но, увы. Он молча вошел на террасу, налил себе вина и посмотрел в сторону озера. Она заметила, как он поседел и исхудал.

Она стояла, прислонившись к деревянной стене, и курила. Видела, как Ханна вполголоса разговаривала с матерью и похлопывала ее по костлявым, покрытым печеночными пятнами ладоням. Марго что-то подогревала на кухне, а отец сначала рассматривал старые фотографии Ренаты, а потом уснул над ними, и Ханна вынула их из его рук.

До нее долетали обрывки разговора гостей на террасе, озабоченных или, наоборот, расслабленных и довольных. Среди них блистал доктор Хои. Она слышала отдельные фразы и голос Хои, который на минуту возвысился над галдежом собравшихся. Кто-то с ним не согласился, но его реплика утонула в шуме голосов.

Потом краем глаза она отметила темные фигуры Боя и Ханны на фоне светлеющего озера — прижавшиеся друг к другу брат и сестра.

Небо на востоке начало сереть. Похолодало. Откуда-то налетел ветерок, но, кажется, лишь только для того, чтобы сморщить гладь озера, которое сейчас было похоже на кратер, заполненный пеплом.

— Вот он этот замечательный момент. Начинается, — сказал доктор Хои. — Смотрите.

 

 

И вот как все это выглядело:

со стороны здания Transfugium на воды озера выплыл плот. Точнее, платформа. Управляемая дистанционно, она уверенно продвигалась к противоположному берегу, туда, где не мог причалить ни один человек. К Сердцу. Сначала было видно только само движение и зыбь на потревоженной воде, но когда небо прояснилось еще немного и отразилось в воде, они увидели ее отчетливо. Зверь, со спущенной головой, стоящий неподвижно, как изваяние. Волк.

Зверь обернулся и из-подо лба взглянул в их сторону, но в тот же миг тень от другого берега поглотила его.

Перевод Ольги Лободзинской

 

Ольга Токарчук (р. 1962) — одна из известнейших современных польских писательниц. Лауреат многочисленных литературных премий, в том числе дважды лауреат самой престижной литературной премии в Польше — «Нике» за книги «Бегуны» (2008) и «Якубовы книги» (2015). По роману «Веди свой плуг по костям умерших» (2009) режиссеры Агнешка Холланд и Кася Адамик сняли фильм «След зверя» (2017). Книга «Бегуны», переведенная на английский (Flights), оказалась в шорт-листе номинантов на Международную Букеровскую премию 2018 г.

Рассказ «Transfugium» опубликован в сборнике «Невероятные рассказы» (Opowieści bizarne), вышедшем в изд-ве «Выдавництво литерацке» в апреле 2018 г.