Новая Польша 6/2005

ИЗ ИСТОРИИ ЧАСТНОГО РАССЛЕДОВАНИЯ КАТЫНСКОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Продолжение документальных записок

Я начал поиски Бороденкова, который, по словам Ивана Ноздрева, принимал участие в расстрелах польских офицеров и советских граждан. Бороденков служил в комендантском взводе под началом Стельмаха, в 1940 г. коменданта Смоленского УНКВД, а Стельмах и его подчиненные приводили в исполнение приговоры троек и двоек НКВД. В моем распоряжении была только фамилия и примерный год рождения. Вскоре Ноздрев припомнил, что Бороденков жил в районе Красноармейской улицы. Но Красноармейских улиц (как оказалось) в Смоленске было целых три. В конце 1989 г. я нашел его точный адрес — это была 3 я Красноармейская, второй этаж старого деревянного дома (без удобств). Такие дома строились сразу после войны в городе, разрушенном до основания немцами. Теперь же эти старые развалюхи выглядели жалко и по мнению городского начальства портили облик социалистического Смоленска. Однако, прежде чем рассказать о встрече с ним, я хотел бы вернуться в сентябрь-октябрь 1989 года.

Помню, как я ходил за туристами из Польши и пытался заговорить с кем-нибудь из поляков, чтобы рассказать правду о Катыни, но все мои попытки были неудачными, так как все они спешили (это были экономические туристы) сделать покупки (телевизоры, холодильники...) и успеть на отходящий варшавский поезд. Мешал и языковой барьер: кроме «проше пани» я ничего не знал. После очередных неудачных попыток рассказать правду я долго переживал, был в отчаянии, так как считал, что не имею морального права носить эту тайну в себе. Мое отчаяние усиливалось еще и тем, что ни «Московские новости», ни «Литературная газета» на мои письма не отвечали. Я решил, что эти разоблачительные письма перехватило КГБ и теперь мне покажут перестройку вместе с гласностью!

Плюс ко всему в УКГБ Смоленской области на меня начали настоящую охоту: выговоры и приказы о наказании посыпались, как из рога изобилия. От некоторых прихлебателей начальства звучали даже угрозы физической расправы. Впрочем, это была обычная тактика в КГБ — создавать условия для увольнения неугодного сотрудника по статье о служебном несоответствии. Особенно, помню, затаили на меня зло так называемые потомственные чекисты. Их «славные» предки (отцы и деды), наследники Дзержинского и Берии, оказались под угрозой позорного разоблачения. Сейчас я думаю, что это и есть одна из причин того, что десятки томов российского следствия по Катыни до сих пор не переданы польской стороне.

В то же время в лице сотрудников Смоленского УКГБ, которые были в немилости у начальника (генерал-майора А.И.Шиверских), я нашел неожиданных союзников или просто сочувствующих. Например, электрик В.Владимиров неоднократно помогал мне в поисках свидетелей, он был одним из активных участников пешего марша смолян в Катынь, посвященного памяти репрессированных. Этот марш очень испугал начальство госбезопасности, а все его участники были засняты на видео скрытой камерой. Организован он был обществом «Мемориал», из которого я знал Алексея Памятных: он еще с 1987 г. на свой страх и риск искал свидетелей катынской трагедии. Другой сотрудник помог мне встретиться с репортером телевизионной программы «Взгляд» А.Политковским, которому я дал интервью о том, что имею свидетельства о расстреле польских офицеров в 1940 г. сотрудниками НКВД. Политковский заявил, что в субботу они пустят эту запись в эфир, что это настоящая «бомба». Но ни в субботу, ни через месяц, ни через два программа в эфир не вышла, а «Взгляд» был закрыт. Позже Политковский рассказывал, что сотрудники КГБ просто отобрали у них эту видеокассету. Перед новым 1990 годом Влад Листьев и Ю.Любимов публично извинились, что по не зависящим от них причинам передача о Катыни не вышла в эфир.

Из-за почти полного отсутствия в СССР правдивой информации на эту тему я в тот период даже не представлял себе, что польские патриоты давным-давно начали борьбу за правду об этом жесточайшем сталинском преступлении. О чем тут говорить, если о нападении Советского Союза на Польшу 17 сентября 1939 г. и о военных действиях я узнал только в 1984 г. (хотя всегда интересовался историей) из случайных разговоров. По-моему, министр иностранных дел России Сергей Лавров до сих пор этого не знает, не говоря уже о депутате Государственной Думы Маргелове и Амане Тулееве.

Как и подавляющее большинство советских граждан, первые сведения о Катыни я услышал по радио «Голос Америки» и «Свободная Европа». Живя в СССР, мы даже не представляли себе, что на Западе еще в 1943 году появились первые публикации об этом преступлении, что в 1949 г. в Англии был опубликован «Катынский список» А.Мошинского, а также воспоминания уцелевших польских офицеров Б.Млынарского, С.Свяневича, Ю.Чапского и свящ. З.Пешковского, а в Польше — книги Е.Лоека и К.Заводного. Позже, в 90 х годах, я узнал что отважные польские патриоты, не считаясь с риском, многие годы искали свидетелей этого преступления — например Тадеуш Пеньковский, Михал Журавский, Кристина Курчаб-Редлих и др. Посещавшие Катынский лес польские граждане часто сами исправляли на памятнике дату гибели польских офицеров с 1941 на 1940 год, что сильно раздражало начальство Смоленского УКГБ.

По телевидению тогда (сентябрь-октябрь 1989 г.) беспрерывно транслировались заседания съезда народных депутатов, очень смелые выступления на съезде академика Андрея Сахарова прерывались криками и проклятиями ярых коммунистов. Я подумал, что А.Д.Сахаров — тот человек, который может разрушить глухую стену неправды, окружающую тайну гибели польских офицеров. Я написал письмо Сахарову и еще двум депутатам. Кажется, прошло не более месяца (точно не помню) — вдруг известие: внезапно скончался академик А.Сахаров. Позже от журналиста Г.Н.Жаворонкова я узнал, что академик получил мое письмо и прочитал, но это было последнее, что он прочитал в своей жизни...

По-моему, во второй половине октября 1989 г. московский кинорежиссер Уваров снял по моим материалам документальный фильм с участием найденного мною свидетеля Титкова, который в ходе съемок признал, что польские офицеры были расстреляны в 1940 г. органами НКВД. Однако фильм Уварова на широкий экран не вышел (хотя он меня уверял, что где-то в посольствах, за границей, его показывали).

Только смоленское радио сообщало о моих открытиях — радиожурналист Александр Якушев по моим данным брал интервью у найденных свидетелей, и наша совместная работа продолжалась более года. Здесь надо отметить, что директор этого радио Новиков, будучи в оппозиции к обкому партии Смоленска, разрешил эти передачи. В результате Смоленск начинал бурлить. Усилились требования демократов о закрытии дач КГБ в районе Катыни. Я получал телефонные звонки с угрозами, а изредка с благодарностями за поиски правды. В Смоленске частыми стали митинги в поддержку перестройки и гласности.

В конце октября 1989 г. у меня дома раздался ночной звонок из Москвы. Звонивший представился: «Геннадий Жаворонков, корреспондент газеты „Московские новости”, — и дальше: — Получил ваше письмо, выезжаю завтра к вам в Смоленск, ничего не бойтесь, главный редактор газеты Егор Яковлев не даст с вами расправиться и в случае увольнения поможет». Забегая вперед скажу, что Е.Яковлев своего слова не сдержал и в нужный момент не помог. Хотя с момента отправки моего письма в редакцию «МН» прошло более двух месяцев, этот звонок меня взволновал и обнадежил. Домашние мои, жена Галина и дочь Лариса, тоже были взволнованы предстоящим визитом корреспондента самой популярной тогда газеты, друга академика Сахарова, как представился Г.Жаворонков. Жена, зная повадки КГБ, ожидала самого худшего и принимала сердечные лекарства, а дочь-старшеклассницу распирало любопытство. Петляя на маленькой «Оке» по улицам разбросанного на холмах Смоленска Жаворонков наконец нашел мой дом и подъезд, у которого стояла машина «Скорой помощи»; он спросил водителя в какую квартиру приехала «скорая», — ему назвали номер моей квартиры.

«Опоздали», — сказал он своему спутнику-фотокорреспонденту.

«Скорая помощь» действительно приехала по моему адресу, так как у дочери случился острый приступ аппендицита, всё в один вечер. Напряженность обстановки трудно описать. Наконец, когда эта суматоха кончилась, я подробно рассказал Г.Жаворонкову все, что знал, в том числе и об уничтожении в 1940 г. польских офицеров. Жаворонков, несмотря на риск, решил во что бы то ни стало пробраться на охраняемую территорию дач НКВД-КГБ в Катынском лесу. Обстановку в дачном поселке и Катынский лес хорошо знал мой товарищ В.В.Владимиров (у него дом был в Красном Бору около Катыни). Несмотря на поздний вечер я позвонил Владимирову, и он присоединился к нашей компании. На следующий день ему удалось провести Жаворонкова на охраняемую вооруженной охраной и немецкими овчарками территорию. Воодушевленный неожиданными открытиями, Жаворонков с переданными ему мною документами преступления уехал, пообещав: «Читай следующий номер „Московских новостей”!»

Но ни в следующем, ни в последующих номерах ничего не было. Прошел ноябрь 1989 г., уже была разрушена Берлинская стена, но стена лжи вокруг Катыни еще держалась. Прошел декабрь — статьи о Катыни нет.

Мои попытки дозвониться до Егора Яковлева были безрезультатны. Я чувствовал, как неудобно Жаворонкову, совестливому и честному журналисту, за все происходящее. Наконец он мне рассказал, что лично Горбачев просил Егора Яковлева подождать с публикацией — иначе номер газеты не выйдет в свет. Позже, при личной встрече, Жаворонков немного приоткрыл мне закулисную игру Горбачева и Егора Яковлева. Из разговора я понял, что Яковлев согласился попридержать разоблачение в обмен на скорое официальное признание катынского преступления. Пришли к такому полюбовному решению, чтобы приурочить признание к приезду Ярузельского в Москву (Кремлю очень важно было передать документы Ярузельскому, как бы поддержать товарища в трудные времена...)

Все эти игры были для меня чужды и аморальны. Журналистский долг — не торговаться, а любыми путями публиковать разоблачительные материалы. Теперь только я понял, что я уже лишний в этой игре. Позднее за покладистость Е.Яковлев получил от Горбачева должность шефа телевидения. Горбачев не хотел неконтролируемых разоблачений, так как питал наивную надежду на сохранение «социализма с человеческим лицом». А так вот сразу сорвать с этого лица маску — ни в коем случае!

Сегодня, когда уже изданы мемуары ближайшего окружения Горбачева, все знают, что последний (и первый) президент СССР, узнав содержание пакета №1, был в ужасе от прочитанного и не стал даже ставить подпись об ознакомлении с содержимым, как это положено. Позже это дало ему возможность обвинить своего помощника В.И.Болдина., что тот-де знакомился, а он, Горбачев, — нет. Все это Болдин в своих воспоминаниях опроверг, а кроме того рассказал, что Горбачев до последнего момента хотел уничтожить документы пакета №1 (именно там было решение политбюро от 5.Ш.1940 г. о расстреле польских офицеров).

Читая все эти мемуары, становится ясно, почему только Б.Н.Ельцин отважился отдать Польше это решение политбюро ЦК ВКП(б).

Итак, Горбачев не захотел вбивать последний гвоздь в гроб коммунистической партии, а предоставил это Ельцину, первому президенту России. Сейчас ясно, что Горбачев хотел ограничиться только куцей информацией о том, что-де это дело рук Берии и его подручных, как это и доказывают изыскания историков. И всё! Никакого решения политбюро от 5 марта 1940 г. он не хотел открывать. Я предполагаю, что Горбачев решил пустить историков в архивы прежде всего с целью выяснить, есть ли другие следы катынского преступления. Если бы их не нашли (спасибо Ю.Н.Зоре, В.С.Парсадановой, И.С.Яжбровской и др.), то я уверен: Горбачев бы приказал тот документ от 5 марта 1940 г. уничтожить, равно как и подлинник пакта Риббентропа—Молотова с секретными протоколами. Это доказывают не только мемуары В.И.Болдина — как мне кажется, честного и совестливого человека, — но и других, например Р.Г.Пихои.

Такие, как А.Памятных и подобные нам «партизаны», портили Горбачеву контролируемую гласность. Егор Яковлев был недосягаем (позднее, пытаясь поговорить с Е.Яковлевым, я услышал от уважаемого шестидесятника: «Пошел вон!»). Еще бы, какой-то Закиров мешается под ногами при такой крупной игре. От Жаворонкова я знал, что Яковлев уже получил от председателя КГБ СССР Крючкова очерняющее меня письмо.

Впрочем, я забежал далеко вперед, а пока, совершенно не зная о поисках историков в Москве, я продолжал на периферии, в Смоленске, свое расследование.

В конце декабря 1989 г. я решил наконец навестить Кирилла Евстафьевича Бороденкова, 1907 г.р., уроженца деревни Ржавка Краснинского района Смоленской области, пенсионера НКВД-КГБ, служившего в комендантской службе Стельмаха, которая занималась исполнением приговоров троек, двоек и ОСО, в том числе по 1 й категории (т.е. расстрелы). В 1940 г. К.Е.Бороденков служил вахтером Смоленской тюрьмы НКВД.

Деревянный дом, в котором он жил, находился всего лишь в 50 метрах от дома генерала УКГБ А.И.Шиверских, который не уставал заявлять, что поиски свидетелей результатов не дали... Поднимаясь по скрипучим ступенькам на второй этаж, распугивая топотом притаившихся под лестницей диких кошек, я настроил себя на все возможные варианты — вплоть до «persona non grata».

Дверь мне открыл старик выше среднего роста, изможденный болезнями; глаза у него были водянисто-серые и холодные, как у мороженой рыбы, — и заведомая враждебность и настороженность во взгляде. Опять меня выручило служебное удостоверение и еще то, что он принял меня за сотрудника пенсионного отдела, пришедшего по поводу его заявления в УКГБ Смоленска об улучшении жилищных условий. Бороденков разрешил мне войти, но в тот же миг я почувствовал такой букет запахов, что даже общественный туалет проиграл бы в сравнении. Первым моим желанием было тут же выйти, но, поборов неприятные ощущения, я начал его расспрашивать о 1940 годе. Бороденков указал мне на стул, и тут я заметил, что у него в нижнюю часть живота вставлена трубка, по которой мокроты стекали в прикрепленную чуть ниже стеклянную баночку из-под майонеза. Вот почему в комнате стоит несусветная вонь, мелькнула у меня догадка. Это был брошенный родственниками и коллегами-чекистами, тяжело больной ветеран НКВД-КГБ. Я подумал, что наверное Бог некоторым еще при жизни устраивает за тяжелые грехи геенну. Как и следовало ожидать, он начал жаловаться на жилищные условия, на отсутствие помощи от УКГБ, а я стал поддакивать, подтверждая вопиющее равнодушие его коллег-чекистов. Уловив сочувствие с моей стороны, он стал более словоохотливым. Бороденков твердо и уверенно заявил, что польских офицеров в 1940 г. расстреливали его сослуживцы: И.И.Стельмах, И.Грибов, Гвоздовский, Сильченков — имена остальных он забыл. Трупы убитых хоронили в Козьих Горах (т.е. в Катынском лесу). Один раз он сказал: «...когда мы стреляли», — но тут же поправился: «когда они стреляли» в польских офицеров, им выплачивались на специальный секретный счет деньги, поили водкой, и была хорошая закуска (балык, колбаса...). Я тут же спросил: — А вы тоже стреляли? — но не тут-то было: Бороденков прекрасно знал, что такое преступление не имеет срока давности, и ответил: «Нет». Видно было, что он боится говорить о себе, а о соратниках — пожалуйста. Бороденков, помню, добавил, что в 1943 г., когда услышал (в эвакуации в Зеленодольске) по радио о том, что поляков расстреляли немцы, то рассмеялся над лживой советской пропагандой. Бороденков собственноручно записал рассказанное. Полученный документ я передал на Смоленское радио и отослал в газету «Московские новости» Геннадию Жаворонкову.

Через несколько дней, когда я утром шел с дежурства домой, был сильный гололед. Я решил еще порасспрашивать Бороденкова. Дверь его квартиры была полуоткрыта, слышались голоса сотрудников Смоленского УКГБ: В.Я.Тюкавина, наиболее приближенного к начальнику УКГБ и участвовавшего в организованной им травле меня и найденных свидетелей; Тихонова из архива УКГБ — старого чекиста с довоенным стажем, который на одном из партсобраний заявил, что меня тоже надо расстрелять за предательство; Герасимова, начальника отделения УКГБ — этот был готов на все, лишь бы угодить начальству.

Тихонов кричал Бороденкову: «Врешь ты все!» — а Тюкавин вкрадчивым голосом выяснял: «Вас Закиров просил написать объяснение?» Бороденков ответил: «Нет, я сам написал».

Я понял, что идет «обработка» свидетеля с целью извращения его сведений: что якобы он писал под мою диктовку.

Решительно зайдя в комнату, я поздоровался с Бороденковым — у Тюкавина от неожиданности отвисла челюсть, а Герасимов стал кричать, чтобы я «не мешал работать». Тут они все, кроме хозяина квартиры, стали кричать (перекосившись от злости): «Вон отсюда!».

— Если хозяин квартиры мне скажет «уходи», то я пойду, — как можно более спокойным голосом произнес я.

— Оставайся, — неожиданно для меня и присутствующих заявил Бороденков и, подумав, добавил: — А вы уходите отсюда, и чтобы я вас больше не видел!

«Битва» была мною выиграна без потерь, противник несмотря на превосходство удалился, а Бороденков, показывая на удалявшихся, сказал мне доверительно:

— Я думал, они меня арестовать пришли.

Однако уже очень скоро начальство Смоленского УКГБ отыгралось на мне. Мне стали угрожать судом «офицерской чести» и объявили очередной выговор с занесением в личное дело. Честно говоря, я уже был готов к более суровым мерам расправы, но что-то им мешало. Теперь-то я знаю, что склонность Горбачева открывать часть правды была прекрасно известна генерал-майору Шиверских, который в то время часто ездил в Москву... В описываемое мною время, помню, генерал предложил как-то мне с невинным выражением лица:

— Давайте вместе искать свидетелей.

Но, зная на практике их «поиски», я продолжал самостоятельные исследования.

Они нашли способ на Бороденкова: отыскали его родственников и запугали их, после чего те куда-то его увезли. По моей подсказке, корреспондент Смоленского радио А.Якушев успел взять у него интервью.

Вскоре я от кого-то узнал, что Бороденков умер...

Продолжение следует