Новая Польша 7-8/2017

Дерево

Перевод Ксении Старосельской

1.
Старый еврей, бородатый, в черной шляпе, в длинном черном пальто, выходит из дому около восьми утра и садится в трамвай на Тарговой, возле базара Ружицкого*.
Случается, что через две остановки, на Ягеллонской, в тот же самый трамвай садится другой старый еврей, хотя чаще они едут разными трамваями.
Третий старый еврей, который должен садиться за две остановки до базара, на Замойского, очень слаб и ездит в синагогу только по субботам.
В синагоге они читают утреннюю молитву, после чего съедают дармовой кошерный завтрак.
Вернувшись домой, они ложатся в кровать. Копят силы. В три нужно встать и идти на трамвайную остановку. Им предстоит прочитать две молитвы, дневную и вечернюю.
В субботу, если не скользко, не идет дождь и нет сильного ветра, молиться приходят человек двадцать.
Это последние в Варшаве, а может быть, и в Польше, а может, и на Земле восточноевропейские евреи.

2.
Их территория ограничена несколькими улицами на Праге вблизи детского сада. В детском саду есть площадка с качелями и небольшим холмиком, на который ведут каменные ступеньки. Тут стояла круглая синагога, самая старая в Варшаве. Скромная, без украшений, — одна из первых круглых синагог в Европе. Внутри всё было сожжено во время войны, стены разобрали после войны. Ступеньки ведут в никуда.
Земельный участок принадлежал Бергсонам, основателем рода которых был Шмуль Збытковер, банкир короля Станислава Августа. Недвижимость подарил еврейской общине сын Шмуля, Берек. “Все эти строения и участки от недр земли до небесных высей отдаю в вечное пользование как неоспоримый добровольный дар, не подлежащий отмене в будущем, — писал он в акте дарения в 1807 году. — Супруга моя и повелительница — долгой ей жизни! — в этом меня поддержала. Я же обращаю свои молитвы к Всевышнему, дабы взор его днем и ночью был устремлен на дом сей…”
Сыновья Берека обратились к наместнику Зайончеку* с просьбой разрешить им жить на любой варшавской улице за пределами еврейского квартала, даже если они будут носить еврейскую одежду и бороды. Наместник просьбу поддержал и представил Александру I. Царь дал соизволение на улицу, бороду и традиционную одежду только одному из братьев — самому старшему.
Самый младший брат, Михал, уехал в Париж. Он был учеником Шопена, композитором и пианистом. Сочинял оперы и фортепианные произведения.
Сын Михала, Анри Бергсон, — французский философ, лауреат Нобелевской премии. Писал о роли инстинкта, интеллекта и интуиции. После захвата Франции немцами правительство Виши уведомило философа, что его не будут касаться антиеврейские ограничения. В ответ Бергсон отказался от наград, которых его удостоила Франция, и, восьмидесятилетний, отстоял многочасовую очередь, чтобы, согласно указу властей, зарегистрироваться евреем. Вскоре после этого он умер. Ему был близок католицизм, однако креститься он не стал. “Хочу остаться с теми, кого завтра будут преследовать”, — написал Анри Бергсон в завещании.
К участку, над которым витают духи банкиров, музыкантов и философов, прилегают два дома. Один из них, скромный, одноэтажный, красного кирпича, некогда предназначался для миквы — ритуальной бани; тут живет восточноевропейский еврей, который садится в трамвай на Ягеллонской. Другой дом — двухэтажный, импозантный — был построен* на месте бывшего приюта для нищих, скитальцев и раскаявшихся грешников. В нем разместили — о чем напоминает мемориальная доска — Воспитательный дом варшавской еврейской общины им. Михала Бергсона. Одну из квартир занимает восточноевропейская еврейка, которая ни на каком трамвае в синагогу не ездит.

3.
Ее назвали Нинель. Н-и-н-е-л-ь — Ленин, если читать в обратном порядке. Старшая сестра получила имя Рема — аббревиатура советского лозунга двадцатых годов «Революция плюс Механизация».
Рема из Польши уехала, а Нинель со своим именем осталась. «Что это за имя — Нинель?» — спрашивали у нее, понижая голос, чиновники, почтальоны, акушерка, принимавшая роды, и знакомые на курорте, а она лихорадочно раздумывала: солгать или стерпеть еще раз, с отчаянием, но достойно?
В возрасте пятидесяти лет она побывала в Израиле и узнала, что нин-ель - сочетание двух древнееврейских слов: правнук и Бог.
День, когда она перестала быть Лениным и стала Божьей Правнучкой, был одним из самых счастливых в ее жизни.
Дед Нинели — извозчик, управлявший чужой лошадью, — и отец, портновский подмастерье, были родом из Свенцян. Бабушка умерла молодой; умирая, она звала сына, будущего отца Нинели. Когда сын пришел в больницу, ее уже не было в живых. Санитар хотел показать покойницу сыну, отвел мальчика в морг и… перепутал контейнеры. Открыл какой-то, и глазам предстала куча отрезанных человеческих рук и ног. Мальчик вернулся домой, лег и заснул. Спал несколько дней. Вызвали врача. Врач ничего не сумел сделать, но сказал, что случай интересный и что он охотно купил бы пациента в спячке. Дед согласился. Врач оставил деньги, забрал будущего отца Нинели, а дед купил себе лошадь. Будущий отец проспал двадцать три дня и проснулся на удивление здоровым. Врач описал «случай пациента К.» — его до сих пор можно найти в некоторых учебниках.
Будущий отец Нинели стал коммунистом. Уехал в Москву. Изучал, а потом сам преподавал марксистскую философию. Вызвал из Свенцян брата и сестру, Абрама и Рахель. Всех арестовали в тридцать седьмом. Отец Нинели просидел девять лет, Рахель и Абрам — по восемнадцать.
Они вернулись в Польшу. Нинель закончила факультет электроники. Она знаток еврейских обычаев и талмудистского права. Ее сын выучил иврит и еврейские молитвы. В тринадцать лет прошел обряд бар-мицвы, получил право носить талес, молиться вместе с взрослыми мужчинами и читать вслух Тору. Это была первая после окончания войны бар-мицва в варшавской синагоге.

4.
У восточноевропейского еврея, который живет в одноэтажном доме, был религиозный отец, член городской управы в Ласкажеве. Были три брата и три сестры. Были двое детей и жена. Была лошадь, повозка с брезентовым верхом и магазин, который они держали вместе с братом. Звали его Сруль.
Он торговал скотом и мясом в разных деревнях: Корначице, Издебно, Моранов, Леокадия, Соснинка, Пшеленк, Зигмунтов, Левиков, Мелянов, Хотынь и Вельки-Ляс.
Мужики, с которыми торговал и которым давал взаймы деньги (он говорил: «Открой ящик, возьми, сколько тебе нужно, отдашь, когда сможешь»), постановили, что Сруль должен выжить.
Дали ему имя Зигмунт.
Разрешали ночевать в своих овинах, лесах и стогах сена. Кормили хлебом, супом и картошкой. Когда его жена Йохвед и дочка Бася погибли в гетто, ему говорили, что он должен жить ради сына. Когда погиб Шмулек, говорили, что должен жить ради них.
Он выжил благодаря крестьянам из Корначице, Издебна, Моранова, Леокадии, Соснинки, Пшеленка, Зигмунтова, Левикова, Мелянова, Хотыня и Вельки-Ляса.
После войны он ездил в органы госбезопасности — свидетельствовал, что арестованный аковец не убивал евреев.
Ходил на фабрики, говорил:
— Отец этой девушки меня спас, а вы не хотите брать ее на работу?
Устраивал им приглашения из-за границы. Продавал без карточек мясо с кошерной бойни, а коровьи и телячьи ноги давал бесплатно. Был гостем на семейных праздниках. Танцевал с чужими невестами на чужих свадьбах и сидел за столом недалеко от приходского ксендза и солтыса.
В одноэтажном доме, над которым витают духи банкиров, музыкантов и философов, в комнате, которая была раздевалкой миквы, восточноевропейский еврей просматривает поздравительные открытки. Как и каждый год, они пришли из Корначице, Издебна, Моранова, Леокадии, Соснинки, Пшеленка, Зигмунтова, Левикова, Мелянова, Хотыня и Вельки-Ляса.
Последним он берет конверт из Нью-Йорка.
— Читай вслух, — говорит. — Я почти совсем ослеп.
Конверт вскрыт. Листок с фирменным знаком авиакомпании, исписанный корявым почерком, читан-перечитан: «Читая твое письмо, я сильно расплакался. Я все так же жалею, что убежал из поезда. Жизнь у меня одинокая. Желаю тебе доброго здоровья, твой Мойше».
Они ехали в Треблинку в одном вагоне: Мойше Ландсман, приятель из Ласкажева, и он с четырехлетним сыном. Когда сын в вагоне задохнулся, Мойше Ландсман шепнул: «Сейчас!» — и прыгнул первым.
— Пиши, — говорит он мне. — Я почти совсем ослеп.
Протягивает листок почтовой бумаги и начинает диктовать:
— Дорогой Мойше, ты прав. Ради кого мы прыгали? Какого черта прыгали? Оно нам нужно было — прыгать из этого поезда?.. Или нет…
Передумал. Забирает у меня почтовую бумагу и протягивает блестящую открытку. На открытке елка с множеством разноцветных шаров и горящих свечей.
— Пиши, — говорит он. — Дорогой Мойше, по случаю Нового тысяча девятьсот девяносто пятого года желаю тебе много здоровья и…
— И?..
— Ты пиши, пиши. Не знаешь, чего желают на Новый год?

5.
Сына Нинели, Божьей Правнучки, готовил к бар-мицве бородатый еврей, который садится в трамвай на Тарговой.
Он был шойхетом, то есть резником. Искусству ритуального убоя его обучал Исаак Дублин, а Талмуду — Моше Типнис; во всем Рокитне не было более набожных, более ученых евреев.
После шестидесяти нельзя быть резником. Рука может дрогнуть, нож поцарапает кожу, и мясо уже не будет кошерным.
Когда еврей с Тарговой улицы перестал быть шойхетом — последним в Варшаве — последним в Польше, он решил уехать в Израиль.
Собрал мебель в дорогу, запер в комнате, а ключ спрятал в полотняный мешочек.
Сам переселился в кухню. Там прибывало кастрюль, которые не стоит мыть, баночек, которые не стоит выбрасывать, черствого хлеба, прочитанных газет, рваных пакетов, старых башмаков, крышечек от бутылок, пробок и тряпок.
Вернувшись после утренней молитвы, он снимает черный костюм и в нижнем белье ложится в постель, которую не стоит застилать. Белую бороду и желто-серые худые руки кладет поверх желтовато-серого одеяла. Погружается в недолгий чуткий сон перед полуденной молитвой.
Он хочет поплыть со своей мебелью в Хайфу на торговом судне. Притом бесплатно, и потому отправляется в израильское посольство и просит билет.
Ему отвечают, что это невозможно.
Проходит года два или три. Он отправляется в посольство, просит билет.
Ему говорят, что это невозможно.
Проходит года два или три…
Возможно, из других стран, западноевропейских, ПОЕХАТЬ в Израиль — пара пустяков.
Восточноевропейский еврей не поедет с бухты-барахты.
Он должен СОБРАТЬСЯ — а на это требуется время.
Бородатый еврей с Тарговой улицы, последний польский шойхет, собирается в Израиль уже тридцать лет.

6.
К последнему шойхету пришел еврей средних лет. Тоже восточноевропейский, но с Воли.
На углу Редутовой и Вольской, напротив водоразборной колонки, у его отца была портняжная мастерская.
Воду носили в ведрах на коромысле.
Колонка была красного цвета.
Отец шил костюмы.
Жена фабриканта Кригера заплатила за пошив костюма из шерсти сто пятнадцать злотых.
Отец за пять злотых купил отжималку, за пятнадцать лохань, а остальное проиграл в штос.
Это случилось перед Пасхой. Мать послала детей к раввину. Раввин жил на Вольской, напротив хедера. Пошли все пятеро, он и сестры — Крейндл, Фрейндл, Файге и Ханя. Раввин дал им сорок восемь яиц и пачку печенья.
Он наблюдал за отцом — как тот играл и как проигрывал — и сделал вывод: в любой карточной игре судьбе можно помочь.
Родители были глухонемые. Разговаривали на идише, на языке жестов. Благодаря этому у него не было еврейского акцента, и после ликвидации гетто не составило труда прикидываться арийцем.
Он был уличным певцом, чистильщиком обуви, продавцом папирос, пастухом и рабочим на железной дороге. Жил на Западном вокзале, на четвертом перроне, в будке осмотрщиков вагонов. Через вокзал проходили немецкие поезда с восточного фронта — солдаты ехали в отпуск. У этих солдат можно было купить шампанское и сардины, а им продать фонарики, батарейки и вечные перья. Торговал он ночью, товар сбывал в Мировских торговых рядах ранним утром, а днем ходил с молотком и проверял рельсы, колеса и тормоза.
Женился он на польке. Она родила ему сыновей, которые не хотели быть евреями.
Он не любит хвастаться, но лучше игрока, чем он, нет ни в отеле «Мариотт», ни в клубе «Рио Гранде», ни на базаре Ружицкого. Играет он в штос, покер, буру, деберц, рулетку и шестьдесят шесть. Хвастаться не хочет, но лучше игрока нет во всей Варшаве.
А все потому, что отец проиграл деньги, которыми расплатилась за костюм жена фабриканта Кригера.
Последний игрок пришел к последнему шойхету по весьма деликатному делу.
У него есть женщина, Тоська. Приятная, с большой грудью и добрыми голубыми глазами. Ему ужасно хочется, чтобы Тоська оказалась еврейкой. Однажды она рассказывала, как ее отец убивал петуха. — Р-р-р-раз — полоснул ножом по глотке — и нет петуха.
В душе игрока затеплилась надежда.
Они с Тоськой пошли к последнему шойхету.
Посадили его в машину.
Поехали в деревню.
Купили петуха.
Последний шойхет вырвал из петушиной шеи несколько перьев. Достал из холщового чехла ритуальный нож — узкий и острый, без единой зазубрины. Проверил пальцем, гладкое ли лезвие. Полоснул ножом по глотке — р-р-р-раз…
Они посмотрели на Тоську.
— Так делал твой отец?
— Так, — подтвердила она.
— Значит, он был еврей, — обрадовался последний игрок. — Может, даже резником был?..
— Глотку он проверял? — встревожился последний шойхет, внимательно осматривая убитую птицу. — В глотке ни в коем случае нельзя оставлять ни зернышка корма, иначе птица будет нечистой.
Тоська не помнила, проверял ли ее отец глотку, но последний игрок на мелочи внимания не обращал.
— Твой отец был еврей, ты — еврейка, наконец-то ты на правильном пути, и всё благодаря мне.
Он взял ее с собой в синагогу, отправил на балкон к женщинам, сам подошел к Торе и стал, как и каждую субботу, молиться за души своих четырех сестер — Крейндл, Фрейндл, Файге и Хани.

7.
Последний кантор Давид Б. и его жена Зысля решили эмигрировать ради сына.
Сын закончил школу, по точным наукам у него были пятерки, и он хотел заниматься электроникой.
Давид и Зысля мечтали, чтобы он получил высшее образование; чтобы нашел себе еврейскую девушку; чтобы девушка родила ему хороших детей. Мечтали в окружении детей и внуков дождаться спокойной счастливой старости.
Все было готово к отъезду.
Они переделали стеганое пуховое одеяло. (Хозяйка мастерской на Виленской в жизни еще не видела такого пуха, и они ей объяснили, что пух — голубиный. Мириам, Зыслина мать, прислала им одеяло в Луцк буквально в последнюю минуту, и это была единственная вещь, которую они не поменяли на муку и картошку. Благодаря одеялу они пережили военные морозы в Коми АССР и в Акмолинской области.)
Одеяло уложили в ящик вместе с часами, которые били каждые пятнадцать минут. Это были особенные часы. Давид Б. заменил цифры на старом красивом циферблате древнееврейскими буквами. Вместо 1 теперь был алеф, вместо 2 — бейс, вместо 3 — гимл и так далее. (И пению, и любви к часам Давида научил отец. Он был владельцем часовой мастерской в центре Кельце и кантором в небольшой синагоге на Нововаршавской.)
Упаковали картины, нарисованные неким Шевченко, украинцем. (Все перед отъездом заказывали картины.) На их картинах были изображены женщины над субботними свечами, мужчины над Торой и евреи — вечные скитальцы. Сцены с Торой им нравились, потому что синагога напоминала келецкую, на Нововаршавской, а вот Вечный Жид вызывал сомнения. Он сидел усталый, босой на обочине дороги, с Торой в одной руке и посохом в другой; башмаки висели у него на шее. Возможно, были ему тесны, а может, он их берег. Так вот, с башмаками этими вышла серьезная промашка: старые, грязные, они соприкасались со Священной Книгой! (На это обратила внимание Зысля. Она превосходно знала разные запреты и наставления, потому что религии ее учила жена раввина с Повислья. Раввин жил на углу Хелмской, Зысля — на Черняковской, напротив была миква и молитвенный дом. После смерти раввина его место занял зять, последователь цадика из Пясечна. У него имелся врачебный диплом, к тому же он был шурином цадика из Козенице. Когда Зысля лежала в больнице, раввин дал ее матери лекарство и произнес три слова: Гот зол трефн. И Бог помог, на следующий день горячки как не бывало.)
Они раздали мебель.
Продали пианино.
Упаковали одежду.
Зысля прибралась в квартире и спустилась вниз вынести мусор.
Когда она вернулась, окно было распахнуто настежь. Во дворе кто-то дико кричал.
Жене кантора хочется верить в несчастный случай. Женщины в синагоге верят в несчастную любовь…
С фотографии на могильной плите на Еврейском кладбище смотрит красивый мальчик с серьезными темными глазами.
На картинах на стенах квартиры — женщины над субботними свечами, мужчины над Торой и Вечный Жид.
На кровати лежит стеганое одеяло из голубиного пуха.
Часы бьют каждые пятнадцать минут.
В комнате стоят два больших чемодана. Там лежит упакованная в дорогу одежда сына. За двадцать пять лет чемоданы не открывали ни разу. Каждый день с них стирают пыль и накрывают белой вязаной скатеркой.
Последний кантор садится в трамвай на Замойского.
В синагоге он бывает только по субботам.
Поет только раз в году, на Йом-Кипур.
Поет Эль мале рахамим*, Господь милосердный.
Целый год копит силы для этого дня и этой песни.
Все евреи в синагоге ее ждут.
Из немощного старческого тела вырывается голос чистый, сильный, преисполненный любви и отчаяния.
Никто уже не споет Эль мале рахамим так, как последний варшавский кантор.

8.
Пора задать вопрос: что означает «восточноевропейский» и где начинается Восток.
Для Богумила Грабала Восток начинается там, где «заканчиваются австрийские ампирные вокзалы». Странно. Ампир господствовал в архитектуре, когда не было ни железных дорог, ни вокзалов. Возможно, Грабал имел в виду более поздние белые австрийские здания, облицованные зелеными плитами. В таком случае Восточная Европа должна начинаться за вокзалами Лежайска и Сажины, не раньше Сталёва-Воли*.
Для историков Агнешки и Генрика Самсоновичей Восток начинается сразу за Вислой*. По дороге в Дзбендз мы миновали мост, въехали на Тарговую, и Агнешка С. сказала: вот он, Восток!
А ведь здесь, в частной библиотеке на пересечении Кавенчинской и Радзиминской, в невеселые пятидесятые годы имелся весь Пруст. Довоенная седая владелица снимает с полки довоенные тома (каждый обернут в грубую упаковочную бумагу) и говорит: вот ЭТО прочти.
Анджей Чайковский, пианист, привез себе Пруста из Парижа. А я — из библиотеки на Кавенчинской.
Неужели Восточная Европа должна начинаться до библиотеки с полным собранием Пруста?
Для Абрахама Дж. Хешеля *, философа и теолога, границы Востока значения не имели, поскольку восточноевропейские евреи жили скорее во времени, чем в пространстве. А если в пространстве, то между преисподней и небесами.
Название Польша по еврейской легенде происходит от древнееврейских слов «по лин» — «здесь живи». Слова эти, начертанные на листке бумаге, нашли евреи, убежавшие из Германии от погромов и чумы. Записка имела небесное происхождение. Она лежала под деревом. В ветвях дерева прятались блуждающие души. Помочь им мог только благочестивый еврей, читающий вечернюю молитву. Короче, если граница Восточной Европы существует, пограничный столб — дерево, под которым лежала записка.

 

Рассказ выходит осенью 2018 г. в книге Ханны Кралль «Портрет с пулей в челюсти и другие истории», издательство Corpus. Перевод Ксении Старосельской.