Новая Польша 4/2018

Механизм диктатуры

Ежи Стемповский, Берн 1954 г.

Продолжительность правления современных диктаторов и легкость, с которой они, в одиночку против всех, удерживаются у власти до глубокой старости, поражает. Судя по опыту, сократить этот срок могут лишь кардинальные военные поражения. Но и в этом случае диктатор погибает последним, отправив на смерть тысячи и миллионы своих подданных, которые, непостижимым образом, вместо того, чтобы воспользоваться оказавшимся в их руках оружием для свержения тирана, сражаются под его эгидой до последнего, даже после того, как окончательно развеются все надежды на победу.

Похоже, что профессия диктатора — едва ли не самая безопасная из всех. Вероятно, главную заслугу здесь приписывает себе начальник полиции, однако не исключено, что он переоценивает свою роль. Продолжительность и стабильность правления диктатора можно объяснить разве что феноменом социальной инерции. Сила структур и традиций заключается в том, что они продолжают существовать даже тогда, когда их существование утрачивает всякий смысл. Самые большие усилия реформаторов тщетны, если им не повезет с благоприятными обстоятельствами.

Диктатура, будучи объявлена, немедленно переходит в разряд данностей, которые поддерживает вся мощь инерции. Вокруг диктатуры автоматически возникает своего рода игра сил, защищающая ее от падения.

Отправная точка диктатуры — ситуация, в которой предшествующее правительство не сумело предотвратить опасности, грозящие республике и общественному порядку. В момент прихода к власти диктатор пользуется активной или пассивной поддержкой граждан, опасающихся внутренних конфликтов и хаоса. В подобных случаях римский сенат назначал диктатора, на которого возлагались ограниченные полномочия. Однако эта легальная диктатура, за исключением названия, не имела ничего общего с диктаторами ХХ века, поскольку не задействовала механизм, обеспечивающий стабильность нелегальной власти.

Как действует этот механизм? Диктатор приходит к власти, воспользовавшись поддержкой или пассивностью граждан, которые предпочли диктатуру революции и хаосу. Чтобы удержаться у власти, он должен сохранить эту альтернативу: или я, или хаос и революция. То есть должен позаботиться о том, чтобы угроза революции и хаоса постоянно присутствовала в сознании подданных. Начальник полиции станет из секретных фондов финансировать революционное движение, сквозь пальцы смотреть на деятельность террористических организаций и т.д. А если воцарение диктатора сопровождалось жестокими актами насилия и кровопролитием, начальнику полиции и вовсе не о чем беспокоиться. Провокацию заменит автоматически срабатывающий механизм. Поскольку ясно, что в случае падения диктатуры разъяренная толпа растерзает чиновников, а также наиболее известных участников репродукции режима, вспомнит всех, кто в дни переворота активно или пассивно поддержал диктатора, опознает по фото и бросит в тюрьму всех, кто кричал «ура» его речам, присутствовал на парадах и инаугурациях, сидел в соседней ложе и т.д. Альтернатива (или диктатура, или кровавая расправа) будет крепко сидеть в умах граждан.

Диктаторы не препятствуют произволу полиции, не запрещают насилие и пытки. Злоупотребление властью компрометирует легальную власть, но не вредит диктатуре. Даже наоборот, поскольку полицейский террор вселяет страх и в тех, кто боится полиции, и в тех, кто бледнеет при мысли о кровавом терроре, который начнется после смерти или падения тирана.

Так что диктатор может беззаботно одаривать друзей пребендами и бенефициями. Первым импульсом облагодетельствованных должна быть, казалось бы, мысль о том, что следует подстраховаться, имея в виду противников и наследников тирана. Однако наследников у диктатора нет, а что касается противников, даже мудрейшие из них не способны контролировать ход событий после падения тирана. Наверняка можно утверждать лишь одно: чем более жестоким было правление, чем больше с ним было связано злоупотреблений, тем безжалостнее окажется последующая расправа. Даже самые ловкие, сумевшие извлечь личную выгоду, не сумеют дистанцироваться от диктатора, отбежать от подножия трона.

Сталин, вероятно, безгранично верил в эффективность этого механизма, когда пошел на опасный шаг — увеличение скорости его оборотов. Еще тираны прошлых веков имели обыкновение внезапно казнить своих фаворитов. Система чисток распространила эту процедуру на весь аппарат исполнительной власти. Сталин не сомневался, что чиновник полиции, арестовавший своего начальника, и судья, зачитавший обвинительный акт своему скомпрометированному коллеге, будут послушны ему так же, как их предшественники. Таким образом, исполнительный аппарат, защищенный автоматизмом срабатывания системы, мог постоянно обновляться, не утрачивая своей продуктивности.

Тирания, правление одного против всех, всегда представляли собой весьма привлекательную для литературы тему. Писали о болезненной подозрительности, о бессоннице тиранов. Все это, вероятно, не более, чем художественный вымысел. Подозреваю, что диктаторы спят крепче своих подданных. Удержаться даже на небольшой должности в администрации или на производстве, уберечь скромные накопления от девальвации и замораживания — все это требует постоянной бдительности и множества ухищрений. В то время как власть диктатора защищена от недовольства миллионов тем, что автоматически парализует их действия и помыслы.

 

Диктаторы и поэты

Наиболее известные тираны прошлого окружали заботой художников и обзаводились придворными поэтами. Поэтические дифирамбы служили своего рода дополнительной легитимацией их власти. Подобное меценатство имело вековые традиции и слыло одним из атрибутов абсолютной власти. Поэтому от диктаторов нового времени ждали, что они пойдут тем же путем. Надежды не оправдались — как мы видели, сегодняшние диктаторы обходятся без всякой легитимации. Однако в нашем распоряжении есть некоторое количество написанных в их честь од и дифирамбов. Как правило, подобная продукция трактовалась как попытки авторов добиться благоволения власти и застраховать себя от ее произвола. Однако представляется, что этот феномен имеет более сложную природу.

Диктатор переходит границы, казалось бы, определенные человеку. Его безумства, за которые других помещают в дом умалишенных, тревожно комментируются растерянными подданными. Злоупотребления и преступления, которые другого бы погубили, лишь укрепляют его власть и придают ей некий инфернальный блеск, наполняя граждан парализующим страхом. В его безнаказанности заключена некая нечеловеческая тайна, misterium tremedum*. Когда машина власти, сносящая головы и отнимающая разум, разгоняется до чудовищной скорости, фигура диктатора приобретает масштабы грозной сверхъестественной силы. Издалека подобный черной туче, вблизи — искусственному механизму, он оказывается вне парадигмы человеческого поведения, аргументами его не проймешь, спрогнозировать его действия невозможно.

Перед обличьем грозных сил люди всегда обращались к магии, к словесным формулам, способным изменить порядок вещей. Под пятой диктатора о будущем можно лишь ворожить. В атмосфере этого пронизывающего, витающего в воздухе страха ворожба, пускай даже туманная и приблизительная, видится чем-то определенным, обретает очертания надежды. Наименование сверхъестественных сил, заключение их в словесные формулы — есть попытка их освоения, локализации, встраивание в заклятия и молитвы. Одетое в строфы и ритмы, чудовище уподобляется прочим чудовищам, драконам, сфинксам и химерам, утрачивает долю своей сверхъестественности.

Единственной формой магии, доставшейся нам от предшествующих цивилизаций, является поэзия. Под властью диктатора перед поэтами стояла особая, лишь им доступная задача. У меня ощущение, что они ее не выполнили. Быть может, не их в том вина. Поэзия сегодня слишком далеко отошла от области магии, диктаторы же чересчур уподобились искусственным механизмам.

 

Воспоминания 1944–1945

Во время войны я несколько раз навещал в Женеве пару русских эмигрантов — Е.Д. Кускову и ее мужа, профессора Прокоповича. Кускова, некогда политический соратник Керенского, была арестована в начале революции. Когда во времена голода Запад медлил с оказанием помощи, опасаясь, что переданное продовольствие поглотят склады Красной Армии, Ленин обратился к репрессированной интеллигенции: скажите свое слово, вам поверят. Благодаря всем этим обстоятельствам, Кусковой удалось уехать. Муж ее издавал в Праге статистический журнал и считался крупнейшим специалистом в области советской статистики. В Женеве он был одним из экспертов-«советологов». Беседы с ними делились на две части, короткую и длинную. Первую составляла профессорская лекция Прокоповича, затем слово брала Кускова, женщина острого и обаятельного ума. Она произносила, как правило, всего несколько фраз, которые зачастую давали материал для размышлений на несколько недель.

В последний раз я видел их зимой 1944–1945 гг., вскоре после Нового года. Профессор, как и многие русские эмигранты в то время, с энтузиазмом говорил о советских победах и, оглядываясь назад, сожалел, что поляки никогда не имели связи с живыми силами России.

Кускова мгновение помолчала. Потом коротко сказала, что Польшу и западную часть Венгрии ждет очень печальная судьба, потому что именно там Россия, наученная опытом последних войн, создаст пояс безопасности — полосу, очищенную от промышленности, дорог и людей.

Пояс безопасности вдоль западной границы не был для России явлением новым. В эпоху царской России такой пояс на сотни километров протянулся по Правобережной Украине. Без единого фрагмента шоссейных дорог, без мостов — небольшие реки пересекали вброд, через крупные переправлялись на паромах, за исключением сахарозаводов — ни одного промышленного объекта. Население, правда, осталось на месте, но массовые переселения в те времена еще не были приняты. Нетрудно догадаться, что инициатива проекта создания пояса безопасности исходила от военных. Не исключено, что в Кремле эту идею продвигал Молотов — тут можно строить разные предположения.

Не только Кускова высказывала подобные прогнозы. Услышав ее слова, я вспомнил и другие смутные предостережения. Швейцария в то время не поддерживала дипломатических отношений с Москвой. Однако там, в эмиграции, остался бывший дипломат при Лиге наций, Владимир Соколин, впавший, по его собственным словам, в немилость. Согласно предписанию швейцарской полиции, он проживал в Монтане, где в 1944 году его начали посещать дипломаты, промышленники и т.д. Перед его скромным жилищем стояла вереница автомобилей. Соколин имел связь с Кремлем и стал своего рода неофициальным агентом советского правительства. Он мог говорить, не обременяя это правительство ответственностью, чем пользовался широко и умело. Так вот, еще летом Соколин сказал одному румынскому эмигранту, что румынам в Швейцарии не стоит солидаризироваться с поляками, ибо их страну ждет иная судьба, нежели Польшу. В Румынии у России нет никаких существенных интересов, поэтому она, вероятно, не будет оккупирована. Польша же является для нее ключевой позицией, и судьба ее зависит от отношений с Германией.

Обеспокоенный этими предположениями, я прямо от Кусковой пошел к другим экспертам и советологам. Все что-то слышали о поясе безопасности, а один даже показал мне этот пояс на карте. Красными кнопками на нем были обозначены места, где уже начато осуществление плана. Продвигающаяся вперед советская армия попутно демонтировала фабрики, переправляя оборудование в Россию. В некоторых местах это походило на ликвидацию промышленных объектов, что эксперты сочли явными признаками создания пояса безопасности.

Складывалось впечатление, что все это не есть лишь плод воображения советологов. Осенью 1945 года, во время первой поездки в Германию, я видел спасенные из горевших учреждений документы, свидетельствовавшие о том, что немцы также располагали информацией о создании пояса безопасности на территориях, покинутых отступавшей армией. Наконец эти слухи подтверждались рассказами украинских беженцев из Галиции.

Точности ради добавлю, что в Польше этот проект остался неизвестным. Я расспрашивал приезжавших, однако никто ничего не слыхал. Советских солдат — говорили они — приветствовали с облегчением, поскольку их появление означало конец чудовищной немецкой оккупации. Лишь от одного человека я услышал, что кое-кто смутно ощущал некую нависшую над страной опасность. Последние опасения рассеялись, когда началось — с помощью СССР — строительство Новой Гуты.

Как известно, проект пояса безопасности, если и вышел из стадии разработки в генштабе, реализован не был. Подобные проекты находились в ведении одного человека — Сталина, а он остановился на другом варианте: создании Народной Польши.

Каковы были мотивы его решения? По меньшей мере один из них представляется очевидным. Пояс безопасности был вариантом на случай выхода русских из Европы; политика, предполагающая долговременное пребывание советских войск в Эрфурте, считавшемся центральной точкой континента, требовала иного рода освоения промежуточной зоны.

Культура, 1963, №3

 

Перевод Ирины Адельгейм