Новая Польша 10/2003

О НАЦИОНАЛЬНОМ САМОСОЗНАНИИ

Речь пойдет о польскости. Что это такое? Вероятно, общее национальное самосознание поляков — но что это значит, все еще неизвестно, ибо у каждого из нас есть некое самосознание. Мое самосознание отличается от твоего. Видимо, национальное самосознание — это нечто общее для нас и отличающее нас от других. Мне кажется, речь идет о чем-то слишком нечетко определенном. И хотя понятие польскости имеет для меня большое эмоциональное значение, я вовсе не удивляюсь, что кое-кто подходит к этому понятию, а особенно к разговорам о нем, с недоверием. Тем не менее я считаю, что говорить о нем надо. Во-первых, потому что интуитивно мы чувствуем: в нем заключено некое специфическое переживание ценностей — не такое, как у других. Ценности, по всей видимости, одни и те же. Мы не лучше и не хуже других и по сути дела ничем от других не отличаемся, но переживаем эти ценности по-своему. Быть может, это важный вопрос, хотя и слишком выспренний. Однако мне кажется, что к нему можно подойти практически, используя более модные понятия.

В нашем складе ума есть особый код. Чтобы достигнуть взаимопонимания с нами, особенно по серьезным вопросам, необходимо этот код знать. Поэтому, если мы не хотим использовать выспренних понятий и говорить, что польскость есть особый тип переживания общечеловеческих ценностей, давайте скажем, что польскость — это наш цифровой код. Как его расшифровать? Несомненно, правильным решением будет расшифровывать его посредством культуры. Таким образом, пожалуй, хорошо, что мы пытаемся говорить об этом здесь, на этом конгрессе. Наверняка мы не расшифруем его сразу, не ответим до конца ни на один из вопросов. Но, может быть, нам удастся добиться некоторых приближенных результатов.

Как определяет этот код история нашей культуры? Об этом можно говорить три года, но выделить лишь несколько факторов — в сущности четыре. Первый из них — наше положение в Европе 10 веков тому назад: положение на старте и сразу после старта. Второй момент, который кажется мне важным, — это наше развитие в пределах Речи Посполитой Обоих Народов. Третий фактор — относительно долгое существование без собственной государственности в составе других держав. И, наконец, четвертый — опыт коммунистического тоталитаризма. Конечно, бросается в глаза, что можно перечислить еще несколько очень важных факторов, но давайте остановимся на этих четырех. По крайней мере я на этом остановлюсь. Может быть, вы будете говорить о чем-то другом.

Итак, первое: исходное положение в Европе. Думаю, что для нашей культуры, для нашей самоидентификации, для польскости важно было то, что в Европе мы были младшими. Это была и цивилизационная, и культурная молодость — в смысле понятия о ценностях. Мы были младшими и долго догоняли Европу. Если принять, что в Европу мы вошли через баптистерий в Х веке, то лишь к XV веку мы более или менее догнали ее. Мы стали неким субъектом, если не принадлежащим к высшим сферам, то по крайней мере гармонирующим с высокоразвитыми культурными субъектами. В тот период мы были причастны к западной культуре, хотя причастность эта была специфическая, ибо мы выбрали путь независимости от Империи. Все остальные или почти все выбирали в то время путь принадлежности к Священной Римской Империи. Даже народы Центральной Европы — например, чехи. Мы выбрали иной путь, и, можно сказать, этот выбор был удачным. Однако мне кажется, что прежде чем у нас все получилось, мы сами выбрали этот путь, т.е. решили быть в Европе, но иначе, нежели другие народы. И нам удалось построить такое независимое государство. Думаю, что даже главный фактор, объединявший нас с Европой, — наше католичество — уже тогда несколько отличалось от западного, особенно от католичества Империи, прежде всего от его институциональной формы.

Следующий фактор — создание наднациональной федеративной структуры на стыке западной и восточной культур. Благодаря этому мы вышли за пределы т.н. Запада. Это второй элемент, очень важный для нашего самосознания. Польская культура перемешалась с литовской, русской, украинской, татарской и т.д. По моему глубокому убеждению, с тех пор нельзя говорить — как это делали многие, в т.ч. и в ХХ веке, — о чистой польскости. Мне кажется, это вздор. Ничего подобного не существует. Начиная с XVI века польскость функционирует только во взаимосвязи с перечисленными мною культурами — может быть, как доминирующий элемент общей культуры, но все-таки лишь как элемент. Произошло сближение с культурой из-за восточной этнической границы Польши, а также с восточной духовностью — во всей ее глубине, в ее великой положительной силе, но и в ее непростых чертах, усложняющих наше участие в европейской цивилизации. О том, что мы взяли из этой восточной духовности, опять-таки можно написать несколько томов. А потом, через несколько сотен лет, наступило великое разделение Европы — на этот раз не по географическому принципу. Это было разделение на сверхдержавы и покоренные народы. Мы оказались в числе покоренных народов. Их было много — в этой части Европы по меньшей мере двадцать. Возможно, мы были самым крупным из покоренных народов, но все же мы принадлежали к их числу. А в это время Европа стала мировым лидером. Выражаясь язвительно — мировым эксплуататором. Это почти половина правды. Во всяком случае период своего величайшего процветания Европа переживала, когда у нас не было своей государственности. Лучший период истории Европы — это 1815-1914 годы. И если кто-нибудь скажет, что не может быть счастливой Европы без свободной Польши — а говорят это многие в самых разнообразных выступлениях, — то он попросту соврет. Мы должны отдавать себе в этом отчет.

Наконец, судьба не обделила нас опытом коммунизма. Эту странную утопию, которая на протяжении многих десятилетий была надеждой бедняков всего мира, испытали и на нас. Мы дорого за нее заплатили — большинство из нас помнит, какую цену. Пожалуй, мы так еще и не осмыслили результатов этого опыта, но каким-то образом мы их чувствуем. Может быть, мы не понимаем их умом, а сформулировать что-либо на их тему нам удается еще реже, но мы ощущаем эти результаты на собственной шкуре. Думаю, мы должны постараться понять этот опыт, поставленный на нас самих, как можно лучше, ибо благодаря ему мы и хуже Запада, и лучше его.

Суть польскости следовало бы искать на пересечении перечисленных мною четырех групп исторических факторов. Разумеется, было множество других факторов, но без какого-либо из этих четырех любые высказывания о сути польскости были бы неточны. В названии нашей встречи есть выражение «спор о будущем». Спорить мы, конечно, можем, но наше влияние на ход культурных макропроцессов, прямо скажем, весьма ограничено. Очень важна политика, но и она всего не решает. Если бы все дело было только в ней, нас не было бы уже больше двухсот лет. Важно развитие официальной культуры — той, которую мы здесь представляем. Однако те из нас, кто постарше, помнят времена, когда эта официальная культура покрыла себя позором и несмотря на это мы все-таки не поддались советизации. Оказалось, что общество выплюнуло то, чем его пытались накормить. Оказалось, что можно испытывать культурный голод и в то же время выплевывать то, чем кормят насильно. Очень многие люди моего и более старших поколений научились жить без польской культуры своего времени, ибо когда они приобщались к культуре, эта современная им культура была неприемлема. Важно образование, но если бы оно было важнее всего, мы бы уже восемь поколений назад перестали быть поляками. За исключением одного поколения все остальные учились в весьма странных школах — чаще всего в иностранных. Важны — и сегодня это беспокоит нас больше всего — деньги и рынок. Но рынок интересует не культура как таковая, а лишь один из ее уровней — развлекательный. Ценности нерентабельны и не представляют для рынка интереса. Что же нам нужно? Нам нужна элита, которая служила бы ценностям. Не знаю, подобает ли здесь, на этом конгрессе, говорить на иностранных языках, но три дня назад неподалеку от Витебского университета я прочитал забавный лозунг, написанный, конечно же, оппозицией. Позволю себе процитировать его в расчете на то, что большинство из вас прекрасно его поймет: «Если барин без сапог, значит барин педагог» [по-русски в оригинале]. И, вопреки рынку, так оно и будет, ибо так оно и должно быть. Возможно, представители официальной культуры будут хорошо зарабатывать. Возможно, мы наконец разбогатеем. Но тогда общество будут воспитывать другие люди — люди бедные, а не мы. Этому учит нас история. Поэтому я не так уж боюсь опасностей рынка.

Выводы. Разумеется, культура зависит не от того, что будет влиять на нее извне, а от того, что будет расти благодаря нашим усилиям. Во-вторых, необходимо быть в Европе. Конечно же, конечно, — быть в Европе. Мы не боимся этого. Лично я опасался бы только Европы сверхдержав. Если нужно будет выбирать между сверхдержавами и слабыми странами, я предпочту, чтобы мы были со слабыми и среди слабых. Если в свое время человек был против Ялты, он не может принять Ялту с заменой Лабы на Буг. Может быть, с политической точки зрения это следует принять. Может быть, надо принять это как очередное приближение ко всей Европе. Но только как приближение. Потому что если мы примем, что польской культуре соответствует лишь Польша по эту сторону Буга, то, пожалуйста, — кто хочет, может такую культуру создавать. Только пусть будет последовательным: пусть это будет польская культура без Костюшко, без Пилсудского, без Мицкевича, без Словацкого, без Монюшко. Полонез «Прощание с родиной» — это прощание не с Варшавой, а с белорусской глубинкой.

Мы можем и должны быть в Европе. Но мы сами и наши партнеры должны сознавать, что мы — не кусочек мозаики, который подойдет к замкнутой территории Европы. Мы не будем подходить — мы будем выдаваться. Мы будем неудобным элементом этой Европы. Мы всегда были неудобными.