Новая Польша 11/2018

Вот так скандал!

Часть вторая

Словацкевич
«Конфликт Словацкий-Мицкевич» до сих пор будоражит воображение поляков. На эту тему появляются сатирические фильмы, «фан-страницы» в фейсбуке и бесчисленные т.н. мемы и фан-арты. Поэтов представляют ярыми врагами, а Юлиуш Словацкий заработал репутацию закомплексованного. Тем временем, кажется, что конфликт поэтов до определенной степени является фикцией, созданной ради упорядочения знаний о них: ведь это, в первую очередь, Словацкий находился в «конфликте», тогда как Мицкевич почти совсем не ввязывался в него.
В июне 1822 года получивший признание молодой поэт Адам Мицкевич посещает салон Саломеи Бекю*. Там он впервые встречает 13-летнего Юлиуша Словацкого. Подросток стал свидетелем полемики Яна Снядецкого* с Мицкевичем, а также видел, как его отчим пародировал возглас «Кыш!», звучащий во 2-й части «Дзядов». Говорят, что это вызвало возмущение и даже слезы Словацкого, который бесконечно ценил творчество Мицкевича.
Об уважении Словацкого к Мицкевичу свидетельствует просьба юного поэта, который попросил Антония Одынца* передать Мицкевичу свой первый роман в стихах. Роман был озаглавлен «Шанфари» и, вместо того, чтобы попасть к Одынцу, оказался у еще одного друга Мицкевича — Францишека Малевского. Тот выбрал фрагменты, снабдив их неодобрительным комментарием, и переслал Адаму. Реакцией Мицкевича было молчание.
В конце концов, Словацкий услышал «рецензию» на свою поэзию — ему пересказал ее кто-то из круга польской эмиграции. Поэзия Словацкого, по мнению Мицкевича, была, как «здание, возведенное прекрасной архитектурой, как величественный храм — но в храме нет Бога…». Словацкий вначале неверно интерпретировал слова старшего коллеги. В письме к матери он писал: «(…) он сказал, что моя поэзия прекрасна, что это здание, возведенное прекрасной архитектурой, как величественный храм — но в Храме нет Бога… Правда, это красивая и поэтичная фраза? — подобно его сонету „Rezygnacja”*».
После выхода 3-й части «Дзядов» (1832), в которой изображен в негативном свете отчим Словацкого, поэт принимает решение уехать из Парижа. Однако Словацкого оскорбило, видимо, изображение не отчима, а матери — поскольку ее отчаяние стало предметом насмешек (в пьесе звучат слова: «Слыхал ты крик из дома? Ха, дьявол с ним!»*). В том же году Словацкий пишет матери письма, в которых язвительно комментирует взгляды и внешность Мицкевича: «Вы не можете себе представить, как по-лидерлиховски [неопрятно] он выглядит с помятым воротником сорочки и в засаленном фраке…». В другом письме он пишет: «В разговорах [Мицкевич] постоянно выводит на передний план религию — оправдывает папу, даже буллу — словом, как ныне живущий человек, он мне не нравится».
Нет сомнений, что Словацкий питал неприязнь к Мицкевичу, это подтверждает письмо к матери от 1833 года: «Я страдаю всякий раз, когда люди хотят услышать мое мнение об Адаме. Я ненавижу его…». В письме к матери Словацкий признается также, что хотел вызвать Мицкевича на дуэль, однако его отговорил от этого старый друг Михал Скибицкий.
Событие, действительно разрушившее отношения поэтов, имело место в ночь с 24 на 25 декабря 1840 года. Именно тогда состоялся пир у Эустахия Янушкевича*, организованный в честь торжественного открытия лекций Мицкевича в Коллеж де Франс.
Словацкий жаждал примирения, поэтому, когда начались импровизации, и его вызвали — он смирился: «Ты победил меня, умирающим львом падаю к ногам твоим […] на стебле моей жизни выросли два цветка, один зависти и гордости, этот увядает, второй — любви к тебе, свежерасцветший. Склонись и сорви его».
Затем поднялся Мицкевич и произнес благожелательную к Словацкому импровизацию. Она, как говорили, глубоко тронула присутствующих: Станислав Ропелевский* бился в конвульсиях, а Словацкий рыдал. Поэты пали друг другу в объятия и обменялись похвалами на тему творчества друг друга. Вероятно, это событие покончило бы с обидами Словацкого на Мицкевича, если бы не вышла анонимная статья «Импровизаторы», в которой было написано, что Мицкевич отказал Словацкому в звании поэта. Словацкий ожидал, что поэт-пророк опровергнет эту информацию, однако Мицкевич вновь выбрал молчание. Разозленный Юлиуш написал ироничный фельетон, несколько стихотворений и увенчал это поэмой «Бенёвский», в которой нападал на значительную часть польской эмиграции. В связи с этим была организована тайная встреча (одним из ее участников был Мицкевич), чтобы избрать смельчака, который должен был драться на дуэли со Словацким. Выбор пал на Ропелевского.
15 июня 1841 года в назначенное место прибыл Словацкий со своими секундантами, тем временем противник — Ропелевский — не явился. Его секунданты, уже знавшие, что Ропелевский струсил, пытались заставить Словацкого извиниться, однако тот остался непреклонным, а потом насмехался над ними в письме к матери.
Как Мицкевич, так и Словацкий были членами Круга Божьего Дела, основанного Анджеем Товяньским. Адам среди товианцев играл роль избранника, Брата-Пророка, его обожествляли и почитали. Однажды Мицкевич раздавал членам Круга медальоны Богоматери Непорочной, чтобы получить такой медальон, нужно было со смирением и на коленях попросить об этом Пророка и поцеловать ему руку. Это отказался делать Юлиуш Словацкий, чем вызвал бурю в сообществе. Его пытались убедить, что он поступил плохо, однако он не намерен был унижаться. Более того, он отказался от участия в мессе за душу царя Александра, а это, как говорят, вызвало резкую реакцию Мицкевича, который якобы вышвырнул непокорного коллегу за дверь, крикнув: «Пошел вон, дурак!»* Действительно ли Мицкевич так обошелся с младшим коллегой? Неизвестно. Зато известно, что Словацкий вышел из Круга Божьего Дела. Пути поэтов разошлись.
В письмах Мицкевича имя Словацкого появляется всего четыре раза. Лишь дважды Пророк упоминал о творчестве Словацкого на лекциях в Коллеж де Франс. В то же время, нельзя забывать о том, что по вине Владислава Мицкевича, сына поэта, многие источники были уничтожены, поэтому восстановить действительное отношение Адама к своему «конкуренту» почти невозможно.

Безбожная пророчица
В 1875 году в газете «Калишанин» появляется стихотворение некоего Марко под названием «Зимнее утро». Это был поэтический дебют 33-летней Марии Конопницкой, зрелой и благополучной женщины, матери целого выводка детей. В 1876 году в журнале «Тыгодник илюстрованы» публикуется поэтический цикл «В горах» — так начинается карьера Конопницкой.
Именно цикл «В горах» попался на глаза журналисту и рецензенту, известному под псевдонимом Литвос, который впоследствии вошел в историю польской литературы в качестве автора наиболее читаемых и высоко ценимых произведений — это был Генрик Сенкевич. Он написал восторженную рецензию на стихи Конопницкой. Ее можно было прочитать в «Газете польской» в 1876 году: «[…]Мария Конопницкая. Я не знаю этой поэтессы […] В любом случае эта девица или дама обладает настоящим талантом, который пробивается сквозь стихи, словно лучи солнца сквозь туман».
В 1878 году Конопницкая совершает смелый даже по нынешним меркам шаг — забирает своих шестерых детей и уезжает от мужа в Варшаву. Средства на переезд дал гонорар, который она получила за стихотворение «Клаудия». С этого времени именно в руках Марии оказалась материальная судьба семьи — ей приходится содержать детей, а порой и высылать деньги покинутому Ярославу Конопницкому. Поэтесса закатала рукава — давала уроки и рассылала стихи в журналы. Ее заметила Элиза Ожешко — признанная, читаемая и узнаваемая во всей стране писательница, имевшая собственное издательство. Она получила в редакции журнала «Клосы» адрес Конопницкой, и между ними завязалась переписка. Их дружба, продлившаяся всю жизнь, была отмечена взаимной поддержкой и сотрудничеством.
В 1879 году Конопницкая в письме к Ожешко упоминает о произведении большого объема, которое называется «Из прошлого: драматические фрагменты». Оно состоит из трех частей, и каждая из них имеет своего героя. Это Андреас Везалий (отец современной анатомии), Галилей (физик и астроном) и Гипатия (философ из Александрии). Это истории о борьбе, которую «свободные умы и души во все века вели против мощи традиций и веса Церкви».
Поэтесса хотела опубликовать это произведение в качестве приложения к журналу «Тыгодник илюстрованы». Редакция, вначале заинтересовавшаяся, ознакомившись с текстом, предложила цензурные правки, на что писательница не согласилась. Журнал отказался от публикации.
Расстроенная Конопницкая пишет Ожешко: «Дорогая Элиза. «Тыгодник илюстрованы» считает мою работу слишком либеральной; им пришлось бы, как они говорят, вывешивать новые знамена. Сжатая в газетных столбцах, она бы не так обратила на себя внимание, но в отдельной книге обязательно стала бы предметом замечаний, за которые «Тыгодник илюстрованы» не чувствует себя в силах нести ответственность перед рядами своих читателей. [...] Поэтому случилось так, что я забрала рукопись — и посылаю ее Тебе, моя Элиза, так как есть. Просмотри и сообщи мне, по мере возможности, быстрее, захочешь ли ты это печатать и когда. Я потому тебя спрашиваю «и когда» — что работа пером, помимо идеальных, имеет для меня и практические цели, в значительной степени способствуя содержанию семьи».
Ожешко оценила красоту произведения, однако поняла и то, почему испугался «Тыгодник илюстрованы» — ведь это был шедевр ереси, нечто противоречивое и абсолютно недопустимое. В сомнениях, Ожешко попросила совета у Теодора Томаша Ежа*, которому призналась, что боится, издав работу Конопницкой, потерять свою аудиторию. Решительный Еж посоветовал ей угодить «и волку, и козе», то есть издать книгу отдельно, вне руководимого ею издательства. Еж также обещал помочь в распространении книги среди польской эмиграции, а также принять участие в полемике с католической прессой.
Так и произошло. В декабре 1880 года выходит произведение Конопницкой. Быть может, это стало бы прекрасным началом конца карьеры Конопницкой, если бы не то, что книга появилась через год после того, как Ожешко получила рукопись. А за этот года Конопницкая стала любимой поэтессой Варшавы. Лучшие актеры на специально организованных вечерах декламировали ее стихи, а сама она обрела статус звезды.
В это время Элиза Ожешко активно включается в продвижение подруги — в письмах к знакомым она расхваливает талант Марии, а получив лестные рецензии на стихи Конопницкой, сразу же публикует их в газете «Новины». Писательница уговаривает знакомых читать и рецензировать Конопницкую. Сенкевич тоже присоединился к дифирамбам в адрес поэтессы. Иначе было нельзя — Конопницкая превратилась в народного поэта, а за ее произведения сражались лучшие издательства страны.
В тот момент, когда ею восхищались толпы поклонников, вышло «Из прошлого. Драматические фрагменты». Рецензенты сделали глубокий вдох, чтоб через мгновение вылить на Конопницкую ведро помоев. В «Газете польской» появилась рецензия, подписанная «§», в которой автор отрицательно оценил произведение, а также обвинил поэтессу и издательство в отсутствии патриотизма. Сенкевич тоже резко высказался по поводу книги, написав, что «Фрагменты» «[...] наделали столько шуму, что это было too much about nothing* […]. Впрочем, мы не думаем из-за этого небольшого отклонения делать фатальные выводы о таланте госпожи Конопницкой в целом. Мы знаем, что иногда что-то пишется с неохотой, иногда без вдохновения, по требованию какой-нибудь редакции, а тогда хватаешься за первую попавшуюся тему — но это плохо, что так бывает. Талант, когда, действительно им обладаешь, следует беречь, а прежде всего, кормчим на этом корабле с пурпурными парусами назначить хороший вкус. Иначе корабль может разбиться […] не удалась даже форма, даже этот язык, столь выразительный, звучный и обильный, который всегда был знаменитым и неоспоримым достоинством Марии Конопницкой. Вообще, этот талант в последнее время начал идти в каком-то несвойственном себе направлении».
Ожешко не могла оставить подругу в беде и ринулась на подмогу. Писательница ответила на рецензию, помещенную в «Газете польской». Ее текст был столь обширен, что его пришлось публиковать в трех номерах газеты «Век», испуганная редакция которой заявила, что не разделяет мнения писательницы.
Ожешко доказывала, что произведение Конопницкой — не атака на Церковь и объясняла, что Конопницкая не антиклерикальна. Она аргументировала, что поэтесса защищает свободу совести, а то, что существуют неудобные вещи, не означает, что о них нельзя писать: «Не писать — поскольку такие темы нравятся немецким национал-либералам? Значит ли это, что о таких вещах лучше не писать? И что же происходит? То, что молодежь, не находя в польской литературе тем, обсуждаемых на Западе, с презрением отворачивается от нее и лишается национальных корней. А что поделать с тем, что критицизм — это отличительная черта времени?».
За Конопницкую стеной встали писатели, а «папа польского позитивизма» — Александр Свентоховский — писал: «А если вам обязательно хочется кого-нибудь осуждать, если это необходимо вам для жизни, для здоровья, для хорошей репутации, то лучше уж преследуйте смелые мошенничества, а не смелые мысли».
В газете «Пшеглёнд католицки» появилась анонимная рецензия: «Из того, что мы сказали, достаточно ясно, что книжка г-жи Конопницкой насквозь пропитана фальшью, что ее мысль безбожна и кощунственна. На хрупком основании нескольких фактов, соответственно переиначенных в своих стихах, она еще раз бросила в лицо Церкви гнусные обвинения».
Предводитель краковских консерваторов — историк литературы Станислав Тарновский — обвиняет Конопницкую и издательство в измене патриотическим чувствам.
Конопницкая до конца жизни будет ощущать последствия издания «Фрагментов». Первые проявились уже через год, когда на рынке появилась ее «Поэзия». За томик она получила небольшой гонорар, а католическая пресса и рецензенты встретили его молчанием. На этот раз поэтесса не осталась пассивной. Она обратилась к Юзефу Игнацию Крашевскому* с просьбой о рецензии на ее стихи. Крашевский дал оценку: «Конопницкую без опасения можно поставить рядом с нашими крупнейшими мастерами».
Однако и это не помогает. Серьезные и читаемые журналы, такие как «Плющ», «Тыгодник илюстрованы» или «Клосы» отказываются печатать ее произведения. Для Конопницкой это означает финансовые проблемы.
Поэтесса возвращается к репетиторству и приступает к переводческой работе — ведь она знает немецкий, французский и русский, а в будущем выучит еще чешский, английский и итальянский. Она трудится сверх меры и занимается тем, чего не любит. На спасение спешат Антоний Петкевич, известный как Адам Плуг*, и Мария Ильницкая*., которых осеняет идея, чтобы Конопницкая публично прочитала Символ веры и таким образом открестилась бы от еретиков. Она поступила так и была спасена, однако до конца жизни осталась верна своим убеждениям: клеймила политику Ватикана, критиковала ханжество, а также подход Церкви к науке и вмешательство клира в интимную жизнь людей.
Через много лет после публикации «Фрагментов» состоялся торжественный юбилей 25-летия творчества Конопницкой, в организации которого участвовала Ожешко. Это было яркое и громкое событие: одним из его элементов было торжественное шествие. Конопницкая получила от благодарного народа усадьбу в Жарновце. Это также стало хорошим предлогом, чтобы припомнить «грехи» поэтессы. В консервативном журнале «Роля» восхваляли позицию Станислава Тарновского, который не подписался под телеграммой с поздравлениями для Конопницкой. Там говорилось: «он не согласен участвовать в чествовании поэтессы, которая в начале своего творчества бросила насмешливо-ироничное: «Сыт ли ты, Рим?», а не очень давно накропала пасквиль на великого папу Леона XIII».
В другой статье мы читаем: «Ни один из наших бардов, если не упомянуть сарказмов Словацкого […] не выявил такого яда ненависти по отношению к религии наших прадедов, сколько его извлекла из себя г-жа Конопницкая».
Она не была лишь жертвой преследований, но и сама, несмотря на репутацию скандалистки и нападки в ее адрес, умела бойкотировать других авторов. В 1907 году она приняла участие в юбилее Элизы Ожешко на Всепольском съезде женщин, где, возмущенная выступлением 23-летней Зофьи Рыгер-Налковской, покинула зал. Ведь Налковская добивалась «изменения ценза добродетели», то есть высвобождения женского эротизма и сексуальности. На это Конопницкая, которая оставила мужа, имела в романы с мужчинами гораздо моложе себя, объявила войну Церкви и жила с другой женщиной (что до сих пор дает пищу воображению), согласиться не могла.
Она умерла 8 октября 1910 года, а ее похороны превратились в большую патриотическую манифестацию. Многотысячная толпа прощалась с Конопницкой, однако не было в ней служителей Церкви, так как из-за запрета архиепископа Бильчевского было отменено участие духовенства и выступление епископа Бандурского. Прощальную речь произнес Ян Каспрович*, выразивший надежду, что в будущем поэтесса будет перезахоронена на Скалке*. Этого не случилось. Она и доныне покоится на Лычаковском кладбище во Львове в Пантеоне великих львовян.

Отщепенец
Сегодня она наверняка была бы знаменита, если бы не одно из ее жизненных решений, до сих пор вызывающее смешанные чувства. Родившаяся 25 июля 1876 года Мария Коморницкая оказалась литературным вундеркиндом. Дьявольски способная и быстро замеченная, она избрала для своей жизни неожиданное и противоречивое направление.
В возрасте 13 лет Марию отправляют в Варшаву, где она учится под присмотром лучших академических педагогов — в том числе Петра Хмелёвского. Три года спустя, благодаря финансовой помощи отца, заметившего ее огромный талант, она выпустила сборник рассказов «Наброски».
В Варшаве она завязала знакомства с людьми намного старше ее — Вацлавом Налковским* и Цезарием Еллентой*, повлиявшими на развитие ее интеллекта и взглядов на искусство. Однако дружба с «евреем и социалистом», как назвал их отец Марии, вызывала сплетни и возмущение. Аугустин Коморницкий выдвинул дочери ультиматум: либо она возвращается в родной Грабов, либо уезжает учиться в Оксфорд. Девушка выбрала отъезд. Там она попала на подготовительный курс, однако Оксфорд разочаровал Марию. Она писала с горечью: «Это на самом деле фарс, то, что здесь происходит, ни у одной нет огня в глазах, ни в одной нет решительности, ректор по-прежнему имеет право арестовать любую женщину, которую встретит вечером одну на улице».
Коморницкая сбежала. Обеспокоенный Аугустин Коморницкий ожидал дочь в варшавском отеле, до которого она так и не добралась, потому что… спряталась дома у Вацлава Налковского. Неудивительно, что слухи о романе молодой девушки со зрелым и женатым Налковским вспыхнули с удвоенной силой. Вскоре после этого ее отец умер от инфаркта, а семья обвинила Марию в том, что к этому привело ее скандальное поведение.
В 1895 году Мария, которой едва исполнилось 19 лет, 34-летний Еллента и 44-летний Налковский выпускают «Форпосты» — программный манифест модернизма. Этот факт доказывает, какое положение занимала юная Коморницкая среди тогдашней интеллигенции — она была молодой, была женщиной, и, несмотря на это, стояла плечом к плечу со зрелыми авторами и солидными мужчинами, провозглашая свои взгляды.
Цезарий Еллента восхищался Коморницкой, он писал о ней: «Откуда взялся этот гениальный гном в юбке, этот живой ящик Пандоры: насмешек, иронии, пародий и карикатур, славянская нимфа из древнего шляхетского рода, парадоксальная смесь высокомерия и жизненной наивности, колючести и невыразимой сладости».
После того, как дружба с Еллентой закончилась, Мария коротко остригает волосы.
Коморницкая ни во что не ставила условности и в возрасте 22 лет призналась в любви поэту Яну Леманьскому, который был почти на десять лет старше ее. К сожалению, избранник ее сердца был болезненно ревнив, что продемонстрировал, выстрелив в жену и ее предполагаемого любовника… Затем он предпринял неудачную попытку самоубийства — отсутствие патронов в револьвере успешно этому помешало.
Мария простила мужа, а одну из пуль, извлеченных из ее тела, велела оправить и носила с часами в качестве украшения. Леманьский провел несколько месяцев в тюрьме, любящая жена ежедневно проходила под его окном и бросала ему в камеру каштаны. Когда Ян вышел из тюрьмы, пара отправилась в свадебное путешествие, которое закончилось очередным скандалом и разводом.
В более поздний период писательница подружилась с Зеноном Пшесмыцким* и писала для его знаменитого литературного журнала «Химера». Под влиянием еще одного авторитетного мужчины Коморницкая стала звездой младопольской поэзии. В это время под своими рецензиями и переводами она подписывалась как Петр Власт. Псевдоним предложила ее мать — Анна Дунин-Вонсович. Петр Влостович, в честь которого Мария взяла псевдоним, был палатином князя Болеслава Кривоустого и считался основателем рода Дунинов-Вонсовичей. Спустя годы Мария якобы сказала матери, что когда она впервые подписалась как Петр Власт, в ней пробудилась истинная — мужская — идентичность.
Наступил 1903 год и отъезд Марии в Париж. Тогда проявляются и первые симптомы психического заболевания, от которого страдала писательница. Она спрашивала мать в письмах, слышит ли она тоже ангелов в сумерках. В письмах сквозит также неприязнь к своей женственности и желание быть кем-то «средним». В этот период Мария посещает Польскую библиотеку, где происходит несколько тревожных инцидентов. Однажды она встает на колени посреди зала и начинает молиться. В другой раз ее выводит из равновесия поведение библиотекаря, который обращается к присутствующему в библиотеке Владиславу Мицкевичу «пан Мицкевич». Мария же утверждала, что единственно правильное определение — это «Адамов сын», в связи с чем вылила на виновника стакан воды.
Известия о беспокоящем поведении дочери дошли до матери, которая в обществе сестры Марии и врача поспешила в Париж. У Коморницкой диагностировали переутомление и депрессию — девушку поместили в центр для нервнобольных под Парижем, где она выздоровела и вернулась к литературным занятиям.
Однако на этом всё не закончилось. Через какое-то время Коморницкая пошла к дантисту и почти насильно заставила его вырвать ей все зубы. Этот факт интерпретируют по-разному. Самое популярное суждение — что Мария хотела изменить форму челюсти и стать похожей на мужчину. Другие исследователи утверждают, что у нее были садомазохистские склонности, а кто-то считает, что у нее просто были испорчены зубы, которые болели и которых она стыдилась.
На этот акт вновь отреагировала мать, решив на этот раз, что заберет дочь на курорт в Кольберг (Колобжег). Тогда верили, что морской воздух — лекарство от всех болезней, в том числе психических. Женщины отправились к морю. Во время поездки они остановились в познанском отеле. Там Мария сожгла все женские наряды и потребовала мужскую одежду — период ее женственности закончился, заявила она и велела обращаться к ней «Петр Одменец Власт» (при этом слово «одменец»* тогда означало также «измененный», «преображенный»). У родных не было сомнений: девушка сошла с ума.
С той поры в течение семи последующих лет Одменец скитается по психиатрическим лечебницам. Он убежден, что его отец был польским королем, а сам он — наследник престола. В письмах он пишет: «Я требую избавить меня от жалкого положения сумасшедшего в этом заведении. Мое половое недоразвитие не является причиной для того, чтобы истязать мой дух, который здоров и требует поля деятельности. [...] Так что, прошу тебя, дорогая Мама, не оттягивай с освобождением меня из здешней западни. [...] А я, пусть мне до самой смерти не суждено узнать причины всей этой таинственности, никогда не буду сумасшедшим, даже если вы нагромоздите надо мной целую гору самых неоспоримых “доказательств”».
И подписывается: «Твой сын».
Когда началась первая мировая война, брат забрал Одменца в родной Грабов, где тот, наконец, мог свободно творить. В течение следующих 30 лет Одменец жил на чердаке, ходил в лес и в магазин, где закупал табак, кофе и чай. По ночам он писал. В 1917-1927 годах он создал посвященное своей матери произведение «Книга идиллической поэзии». Петр также практиковал йогу и другие упражнения, которые должны были подготовить его тело к левитации — он просил брата написать по его вопросу в Департамент авиации. Внуки брата называли его «дедушка Петр» и были уверены, что это мужчина.
В конце Второй мировой войны в Грабов вошли советские войска — семье Одменца пришлось бежать, однако сам он страдал артритом, из-за чего оказался в приюте в Изабелине. Там его отыскала давняя подруга из Варшавы Зофья Вийон-Царт. Возможно, это, а может быть, и что-то совершенно иное, вернуло к жизни Марию Коморницкую — с тех пор в переписке с Зофьей, а также в письмах к младшей сестре, Одменец вновь подписывается как Мария.
8 марта 1949 года, в возрасте 73 лет, Одменец умирает. Хоронят его в платье — за гробом идут лишь монахини и младшая сестра покойного.
Причины метаморфозы Марии усматриваются в ее трудных отношениях с отцом, которого называли тираном (он якобы не чурался насилия и мог поднять руку на детей), а также в происшествии, имевшем место, когда Мария жила в Варшаве. Подростком Мария влюбилась в своего кузена Болеслава Лютомского, который поначалу ответил взаимностью, но через какое-то время отверг девушку. Из-за этого Мария решила утопиться в Висле. Вечером она отправилась к реке. По дороге она встретила полицейских, которые приняли ее за проститутку и забрали в участок, где она подверглась гинекологическому обследованию. Вероятно, она была тогда изнасилована, поскольку якобы именно так выглядело это обследование — однако нет доказательств, что дело приняло именно такой оборот. В то же время, несомненно, что это переживание было травматичным для Марии.

Футуристы-скандалисты
Однажды на перекрестке оживленных варшавских улиц остановился молодой мужчина. Он достал пистолет, приложил к виску и выстрелил. Вокруг собралась испуганная толпа. Этим человеком был Анатоль Стерн, который решил таким образом добавить известности своим стихам. Когда он решил, что людей собралось достаточно, то «воскрес» и начал расхваливать свой сборник. Это лишь один из «перформансов», которые имели на своем счету представители польского футуризма.
Футуризм в Польше развивался в двух центрах: в Кракове и Варшаве. В Варшаве царили Анатоль Стерн и Александр Ват, а в Кракове — Бруно Ясенский, Станислав Млодоженец и Титус Чижевский. Членам движения нравились диспуты и встречи с публикой, поэтому они организовывали т.н. «поэзовечера» и поэтические собрания. Сегодня мы сказали бы, что это были своеобразные артистические хэппенинги, на которых они не оставляли публике иллюзий — поэты ни на секунду не собирались соблюдать общественные нормы.
Футуристы оскорбляли зрителей, кричали, сидели на столах, писали смелые эротические стихи. Ясенский продавал «Песню о голоде» из бельевой корзины. Один из вечеров варшавской группы состоялся в Еврейском академическом обществе, где Стерн и Ват зачитывали антисемитские доклады*, что закончилось скандалом. В другой раз они устроили публичные похороны Уитмена, а однажды в воскресенье у варшавян была возможность наблюдать необычное зрелище в виде обнаженного Вата, лежавшего в тележке, которую катил Стерн.
8 февраля 1919 года в концертном зале Германа и Гроссмана состоялось первое выступление футуристов под названием «Субтропический вечер, устроенный белыми неграми», то есть, на самом деле, Александром Ватом и Анатолем Стерном. По ходу вечера зрители имели возможность увидеть обнаженного негра — Юсуфа бен-Михма, который танцевал и пел негритянские песни, дрожа при этом от холода (был февраль!). Декламировалась поэзия некоего Крука и исполнялось музыкальное произведение Максимилиана Центнершвера «Андромеда в ванной», а также футуристические стихи, шокировавшие своим синтаксисом и порнографическим содержанием. Но это ничто по сравнению с гвоздем программы — голым человеком в легкой набедренной повязке, читавшим стихотворение Стерна «Сожжение фигового листка» — мужчина должен был сжечь этот самый листок, но в последний момент передумал.
Это было начало прекрасного приключения Вата и Стерна, которые с того времени выступали в лекционных залах и кафе, помня о том, чтобы обязательно оскорбить публику, спровоцировать драку и изобразить из себя шутов. Читавшиеся тогда стихи имели одноразовый характер и не печатались.
Публика принимала футуристов недоброжелательно. Уже 22 февраля в кабаре «Пикадор» ворвалась полиция, получившая анонимное заявление о том, что в клубе футуристов якобы проходят большевицкие сборища. Обыск ничего не выявил, однако несколько десятков человек, развлекавшихся в заведении, были доставлены в комиссариат, поскольку ввиду военного положения действовал запрет находиться ночью вне дома.
В ноябре того же года Стерн, Янковский (у которого был обычай выступать стоя на бочке), Лехонь и Слонимский отправились в Вильно, где 15 и 16 ноября состоялись два вечера под названием «Улыбающийся скакун». Выступления хвалили, и они, возможно, завершились бы успехом, если бы не кощунство, допущенное Анатолем Стерном в стихотворении «Улыбка Примаверы». Такое не прощалось. 11 декабря поэт был арестован. После трехмесячного ареста Стерн предстал перед виленским судом. За кощунство его приговорили к году заключения в крепости. Была подана апелляция, и до момента вступления приговора в силу поэт мог оставаться на свободе. Лишь два года спустя — 14 января 1922 года — решением третьей инстанции он был оправдан.
В конце 1919 года начало свое существование краковское футуристическое движение. Чижевский, Ясенский и Млодоженец основали Независимый клуб футуристов «Под шарманкой». 13 марта 1920 года состоялся первый совместный «поэзовечер», предшествовавший циклу индивидуальных поэзовечеров.
Краковская группа быстро получила известность и в конце 1920 года отправилась покорять Варшаву. Первое выступление предвещало успех. Большой зал филармонии, по воспоминаниям Адама Важика*, был «набит битком», и, кажется, такого поэтического концерта Варшава еще не видела. В «Курьере польском» писали, что мест не хватило, так что часть публики стояла. Доход от выступления оценивали в двести тысяч марок. Реакция публики была в высшей степени удовлетворительной — свист, крики, нелестные замечания и выход зрителей из зала, однако наиболее лестными для футуристов стали неодобрительные рецензии.
Футуристы планировали устроить еще два вечера, а последний из них хотели закончить прощанием с варшавской публикой и обменом сувенирами. Не получилось. В зал явилась полиция и референт по вопросам просвещения из Комиссариата правительства, который потребовал немедленно покинуть зал — иначе футуристы будут арестованы. Повод для вмешательства был абсурдным: декламация стихов в иной очередности, нежели было объявлено, и чтение одного стихотворения, не указанного в программе. Общественное мнение кипело от возмущения, а депутаты-социалисты направили запрос по делу футуристов. Референт по вопросам просвещения лишился должности, а поэтам удалось повторить вечер.
Атмосфера вокруг футуристических вечеров всё больше сгущалась — катастрофа висела в воздухе. Публика хотела развлекаться и, в то же время, была настроена враждебно по отношению к поэтам. Административные власти были раздражены и недружелюбны, в связи с чем поэтам часто отказывали в залах для выступлений.
10 августа 1921 года футуристы выступили в Закопане. Их должны были сопровождать особые гости: Станислав Игнаций Виткевич и Леон Хвистек*. Плакат обещал «бой на ножах» Стерна с Виткацием, то есть обмен художественными взглядами. По слухам, Ян Лехонь распространил известие, будто футуристы собираются оскорблять Богоматерь. Гости прибывали толпами — в том числе многие из культурных и художественных кругов. Помимо этого, в зале оказались правые боевики. Раздались антисемитские выкрики: «Еврейская наглость!», «Это не польский язык, а еврейский!». В группе скандалистов не было единства. На сцену взобрался Лехонь и дал пощечину Стерну. Сигнал к атаке был дан. Публика начала швырять в поэтов яйца. Началась драка на кулаках и тростях, в результате которой Вату сильно досталось. В зал ворвалась полиция и остановила вечер. Вместе с полицейскими прибыл курортный инспектор, который бессовестно обокрал поэтов — реквизировал выручку, не оставив квитанции. Это было еще не всё. Драка переместилась на Крупувки*, где в футуристов стали бросать камнями, вследствие чего была ранена жена одного из них. Возможно, лишь немного не хватило, чтобы на страницах польской литературы появилась запись о избиении камнями поэтов за то, что они были скандалистами…

Графоман, но убийца ли?
В 2003 году вышел роман «Бешенство», не вызвавший интереса у критиков и многими принятый за графоманское самовыражение автора. Если бы не дело об убийстве от 2000 года — книга никогда не получила бы известности.
Одним октябрьским утром 2000 года несколько рыбаков обнаружили в воде тело мужчины. Оно было связано таким образом, что каждое движение вызывало удушение (т.н. люлька), а также имело следы повреждений на голове. Эксперты установили, что мужчина перед смертью голодал не менее трех дней. Жертвой оказался Дариуш Я. — владелец небольшого вроцлавского рекламного агентства. Человек с безупречной репутацией, не имевший врагов.
В середине 2001 года следствие было закрыто. Полицейские так и не вышли на какой-либо след.
В 2005 году полицейский из криминального отдела воеводского управления полиции во Вроцлаве Яцек Врублевский вернулся к этому делу. Он заинтересовался пропавшим телефоном жертвы и по номеру IMEI* нашел завершенный интернет-аукцион на портале Allegro. Телефон выставил на продажу Chris_B. Этот же пользователь пытался приобрести книгу «Случайное, суицидальное или преступное повешение», которую, однако, не купил. Еще одним предметом, который заинтересовал полицейского, и который продал Chris_B, был автомобиль Ситроен ZX без задних сидений.
Сотрудники полиции быстро вычислили, кто такой Chris_B — это был Кристиан Бала, автор книги «Бешенство». Героем романа является юноша по имени Крис — интеллектуал, переводчик, который пользуется вульгарным и брутальным языком при описании алкогольных возлияний и эротических эксцессов. Один из мотивов, присутствующих в романе — убийство Мэри, которое совершил Крис: «Я изо всей силы затянул петлю. Одной рукой придерживая брыкавшуюся Мэри, другой я вонзил в нее нож выше левой груди. (…) За горами, за лесами выбрасываю веревку, срезанную с шеи Мэри. Японский нож продаю на интернет-аукционе».
Полицейские нашли в романе фрагменты, которые могли относиться к преступлению, совершенному в отношении Дариуша Я. Однако книга как доказательство по делу была отвергнута. Эксперты-психологи решили, что в ней нет элементов, непосредственно относящихся к убийству, но обратили внимание на подробности, которые могли быть связаны с преступлением, и на схожесть главного героя с автором. Тем не менее, улик, указывавших на Балу, было больше. Полиция установила серийный номер карты для звонков из телефонной будки, по которой кто-то звонил Дариушу Я. в день его исчезновения. По той же самой карте звонили родителям Кристиана Балы, его сожительнице, компаньону, подруге и в фирму, в которой работал его отец.
Бала стал основным подозреваемым, однако он находился за границей (посетил США, Южную Корею, Таиланд, Китай, Вьетнам, Малайзию и Японию). В связи с этим, более радикальные действия пришлось отложить. Когда писатель вернулся в Польшу, его задержали. Он утверждал и утверждает до сих пор, что не знал Дариуша Я., однако оказалось, что в прошлом он пользовался услугами фирмы потерпевшего, а в его квартире обнаружили визитку Дариуша Я. и ручку с логотипом его фирмы.
В интервью платформе onet.pl Бала так описал эту ситуацию: «Да, действительно. У меня было три фирмы. Двумя я занимался лично. А одной занимался мой компаньон — это было рекламное агентство. Ну и этот компаньон встречался с клиентами, реализовывал проекты, занимался бухгалтерией. Я лишь участвовал в долях. Нет ни одного клиента этой фирмы, с которым у меня был бы какой-либо контакт».
В интервью Бала дает объяснения и по поводу номера IMEI телефона «Nokia», который он продавал на аукционе: «Их может быть несколько — таких телефонов с одним и тем же номером. При условии, что у всех устройств разные SIM-карты. Поэтому так важно подтвердить, что карта жертвы когда-либо была на связи с телефоном с данным номером IMEI. А таких доказательств нет».
Бала прославился. Его роман исчез с полок магазинов, на аукционах цены на него колебались от 150 до 800 злотых. Делом заинтересовались не только польские СМИ, но и «Нью-Йоркер», «Гардиан» и «Фигаро». О последовавшем затем суде сообщали телекомпании CNN и BBC. История «писателя-убийцы» обошла весь мир.
Он был обвинен в убийстве с особой жестокостью. Суд над писателем стал самым громким процессом в Польше, проведенным на основании косвенных улик. Мотивом сочли болезненную ревность к бывшей жене, якобы имевшей роман с жертвой. Было представлено 14 доказательств. Суд признал, что 10 из них укладываются в логическую цепочку и указывают на вину подсудимого. В то же время Бала утверждает: «Следователи представили в обвинительном акте 14 улик, из которых в ходе судебного разбирательства 11 рухнули, как карточные домики. Осталась лишь телефонная карта, которой нет, и сотовый телефон, который был ошибочно идентифицирован. Этого, кажется, маловато для тюремного срока в 25 лет?».
История писателя вдохновила режиссеров польского и мирового кино. В 2016 году появляется фильм «True Crimes»* с Джимом Керри в главной роли. Фильм не пользовался популярностью, но вернулся на экраны кинотеатров под измененным названием «Dark Crimes»*. В 2016-2017 годах Кася Адамик (дочь Агнешки Холланд) сняла фильм «Бешенство», сюжет которого во многом основан на истории польского писателя. В роли предполагаемого убийцы выступил один из наиболее талантливых актеров молодого поколения — Матеуш Костюкевич.

Перевод Владимира Окуня