Новая Польша 10/2017

Сны о дымящих трубах

Мечта о возвращении в Польшу заводов и фабрик, которые дадут стране много хороших и стабильных рабочих мест, — это не более чем пустая и несбыточная греза. На серьезный камбэк промышленности рассчитывать нечего, а в будущем нам необходимо крепко-накрепко вбить себе в голову, что не каждому заводу следует радоваться.
У этой мечты есть даже свое название: реиндустриализация. Слово, мода на которое вспыхнула после не очень давнего финансового кризиса, когда на Западе появилась тоска по «реальной» экономике, создающей конкретно осязаемые, реальные ценности и являющейся вместе с тем антитезой скомпрометированного финансового сектора, который оперирует виртуальными деньгами.
Сама идея реиндустриализации отнюдь не плоха. Промышленность оказывает благотворное воздействие на всю экономику — хотя бы самим только фактом выделения огромных средств на исследования и развитие. Нет нужды искать доказательств этого где-то далеко: Европейская комиссия ежегодно публикует подробный отчет, посвященный затратам бизнеса на научные исследования и опытно-конструкторские разработки (см. «EU Industrial R&D Investment Scoreboard»). Напрасно было бы искать там в перечне полусотни фирм, предназначающих на указанные цели наибольшие суммы, какие-нибудь банки или гостиничные сети. Зато там присутствуют всевозможные концерны: автомобильные, фармацевтические либо действующие, скажем, в электромашиностроительной промышленности, — а также фирмы, которые создают программное обеспечение.
Более того, производственным предприятиям требуются сырье и разнообразные компоненты, в связи с чем каждое рабочее место где-то на фабрике или на заводе создает много рабочих мест вне самих этих объектов. Таким путем возникают — внимание, еще одно модное слово — так называемые экосистемы, которые после превышения определенной критической массы становятся мотором развития своей отрасли. Ну а коль скоро в данном месте вокруг фирмы А из отрасли Б выросла уже целая обойма кооперирующихся с ней предприятий-партнеров, то почему бы этой ситуацией не смогла воспользоваться еще и некая фирма В, тоже действующая в секторе Б?
Но на самом-то деле мечта о реиндустриализации в ее общепринятом, обыденном понимании — это мечта о возвращении к такому рынку труда, который в состоянии поглотить достаточно большое число умеренно образованных и обученных лиц, предложив им относительно хорошие зарплаты. Именно к этому апеллировал во время своей избирательной кампании нынешний президент США Дональд Трамп, говоривший о необходимости создания в американской промышленности миллионов рабочих мест. К этому же призывала и лидер Национального фронта Марин Ле Пен, встречаясь перед недавними президентскими выборами во Франции с работниками завода «Вирпуль» в Амьене, который планировалось закрыть.
Эта мечта сильна, потому что мир, который она имеет в виду, существовал совсем недавно, а его демонтаж начался всего лишь четыре десятилетия назад. Только в Соединенных Штатах за период с 1980-го по 2015 гг. в промышленности испарилось 6 млн рабочих мест. Лозунг «реиндустриализация» молчаливо предполагает, что заводы и фабрики вернутся туда, откуда они исчезли. Проблема заключается в том, что они не вернутся, поскольку на самом деле никогда не исчезали, а попросту претерпели за истекшее время радикальную и часто необратимую трансформацию.

Быстрее, короче, меньше (людей)
У истоков указанной выше мечты лежит технический прогресс, который сделал возможным более эффективный и производительный выпуск продукции. Слова «более производительный» представляют собой удобное сокращение целой фразы: «столько же, но за более короткое время и с привлечением меньшего количества работающих». Странно и необычно наблюдать, как с перспективы проживающих по обе стороны Вислы легко забывается, что на Западе такие перемены происходили еще перед исчезновением железного занавеса — и задолго до того, как мы тут начали говорить, что благодаря средствам из Евросоюза у нашего бизнеса появится шанс догнать Запад.
Вот пример из автомобильной индустрии. Уже в 1983 г. газета «Нью-Йорк таймс» сообщила, что новый завод «Мазды» в японском городе Хофу (открытый годом ранее) в состоянии производить за месяц 20 тыс. полнокомплектных автомобилей (плюс к этому еще 7 тыс. недоукомплектованных) при общей численности персонала 1,8 тыс. человек, которые работают в две смены по 900 человек. Газета сравнила эти цифры с производительностью среднего автомобильного завода в США, к примеру, такого, как принадлежащее «Крайслеру» (и разрушенное в 1990 г.) предприятие на Джефферсон-авеню в Детройте, где производство такого же количества автомашин требовало в два с лишним раза большего числа работающих — 4,7 тыс. человек. Японский производитель достиг таких замечательных показателей, в частности, благодаря нигде не встречавшимся в те времена масштабам роботизации. Фирме «Мазда» удалось практически полностью автоматизировать весь процесс изготовления и сборки кузова. В «Нью-Йорк таймс» отмечалось, что вмешательство человека требовалось там только на начальном и конечном этапах процесса. Штамповка элементов кузова, их сборка и сварка — всё это целиком возлагалось на станки и прочее оборудование.
Но прогресс — это не только роботы. Столь же важны так называемые «процессуальные» инновации, иными словами, такая организация производственной линии, чтобы сборка протекала наиболее оптимальным способом. Вот как писал об этом же самом заводе Джозеф Фучини в своей книге «Работая для японцев»: «Движения работников напоминали скрупулезно продуманную и отрепетированную хореографию, цель которой — исключение лишних движений и экономия времени. У рабочих на "Мазде" никогда не возникала потребность искать инструменты, потому что каждое приспособление лежало в строго определенном месте поблизости от производственной линии. Японским сборщикам не приходится также дожидаться следующего занятия, как это происходит у их коллег в США. Когда рабочий заканчивал, скажем, монтаж топливного бака, он сразу же принимался за нанесение на поверхность шасси особой пены, изолирующей кабину от шума; причем завершал эту операцию ровно в тот момент, когда появлялся следующий подлежащий сборке автомобиль».
В противоположность американским заводам, где автомобили перемещались между очередными этапами сборки по конвейерной ленте, на заводе в Хофу кузова с помощью специального подъемника буквально летали над головами монтажников. Благодаря этому на полу указанного завода царил полный порядок, а рабочим обеспечивалась свобода движений и легкий доступ к шасси. Вдобавок на стадии установки топливного бака подъемник накренял автомобили на 30 градусов, чтобы тем самым еще больше облегчить людям работу. Инженерам «Мазды» пришла также в голову мысль, чтобы двери монтировались на как можно более позднем этапе, благодаря чему рабочие избавились от необходимости вертеться вокруг них в ходе установки внутреннего оснащения кузова. Этим минимизировался также риск того, что двери будут поцарапаны.
Если мы ищем такие примеры, которые были бы чуть ближе к нам в географическом смысле, то рассмотрим, каким образом сочетание многих значимых технологических и процессуальных нововведений, внедряемых на протяжении двадцати с лишним лет, увеличило производительность в польской горнодобывающей промышленности при извлечении угля открытым способом. По данным, собранным Бюро анализа при сейме, в 1991 г. буроугольный карьер в Белхатуве давал работу 11,2 тыс. человек, а добыча составляла 35,2 млн тонн. В 2015 г. там в открытом карьере на вскрышных и иных работах трудилось уже только 5,2 тыс. человек, но добыча достигла 42,1 млн тонн. Таким образом, инновации обеспечили значительное увеличение производительности труда — иными словами, ощутимый прирост добычи при более чем двукратном снижении занятости.
Технология изменила потребность промышленности в рабочей силе, но есть смысл упомянуть, что не везде и не всегда в идентичной степени. Даже в рамках аналогичных производственных предприятий разные заводы и цехи характеризуются разной степенью автоматизации — в зависимости от потребностей конкретной фирмы и затрат. К примеру, если на заводах «Мазды» в Японии все этапы сборки кузова практически полностью автоматизированы, то на новейшем заводе того же концерна в Мексике роботами на этой стадии производства реализуется только половина операций. Остальное делают люди.
Кто-либо, возможно, обратит внимание на то обстоятельство, что конечные эффекты подобных процессов оптимизации бывают скрытыми, так как данная фирма может и далее продолжать развитие, а, следовательно, нуждаться в сотрудниках, только на других рабочих местах. Великолепным примером — причем на сей раз отнюдь не из промышленной сферы — является внедрение американской фирмой АТ&Т автоматических телефонных станций, что революционизировало всю телекоммуникационную отрасль: уже не было нужды ручным способом соединять разговоры на центральном коммутаторе, что требовало нанимать множество людей. Однако, тем не менее, этот американский гигант в течение весьма продолжительного времени не уменьшал численность персонала, а лишь перенаправлял сотрудников на выполнение других задач. Потеря рабочих мест может быть также связана с затягивающимся плохим состоянием какой-либо отрасли, как в случае американского автомобилестроения, — восстановление таких рабочих мест представляется вполне возможным.
Неумолимая статистика говорит, однако, что в промежутке с 1980-го до 2015 гг. из промышленности США улетучилось 6 млн рабочих мест, и экономисты придерживаются мнения, что за большую часть этих потерь ответственны именно технологические изменения. Такую интерпретацию подсказывает хотя бы тот факт, что за указанный период стоимость товаров, изготовляемых американской промышленностью, увеличилась в три раза. Подобный рост производительности наталкивает на мысль о том, что спасти упомянутые рабочие места не удастся.

Вернуться на родные берега
Отдельные экономисты (среди них, в частности, Дэвид Оутор) придерживаются мнения, что ¼ вышеуказанной величины можно объяснить перенесением рабочих мест за границу, иначе говоря, офшорингом. Из соображений растущей стоимости труда, а также по результатам некоторых аналитических исследований — например, проводимых Бостонской консалтинговой группой и говорящих о сближении затрат на производство ряда товаров в Китае и США — по другую сторону Атлантики появилась надежда на противоположный процесс, иными словами, на оншоринг (который может фактически представлять собой иную форму реиндустриализации). Так что ж, означает ли это, что те рабочие места, которые исчезли, могут вернуться?
В этом вопросе тоже следует оставаться скептиком, но скорее из практических соображений. Ведь технический прогресс изменил промышленность еще и во многих других отношениях — начиная с того, что производство перестало быть четко локализованным. Доступность глобальной связи и развитие транспорта привели к тому, что администрирование цепочкой поставок немыслимого прежде масштаба и на невообразимые ранее расстояния стало достаточно простым. Если это окупается, то у фирм фактически нет причин изо всех сил искать сырье, материалы и партнеров по кооперации непременно у себя на родине.
Более того, такой поиск может оказаться очень трудным делом, так как после многих лет деятельности за рубежом фирмы становятся настолько тесно связанными с тамошними местными сетями субпоставщиков и субподрядчиков, что им потом трудно выйти из подобного сотрудничества. Перенесение производства в свою страну означало бы для них необходимость пересаживать туда всю экосистему (речь идет как о предприятиях-партнерах, так и о рабочей силе, обладающей необходимой квалификацией), которой в их родной стране почти наверняка уже нет (если ее ранее не перенесли за границу), а воспроизведение всех указанных элементов по прошествии нескольких десятилетий попросту невозможно — такие компетенции нужно выстраивать заново, едва ли не на пустом месте. Попробуйте только представить, как выглядела бы ситуация, если бы в Польше кто-нибудь всерьез захотел сегодня взяться за электронику, — ему никак не хватило бы того, что когда-то на берегах Вислы действовало объединение «Унитра» *. С того момента прошло столько времени, что людей, которых сегодня можно было бы взять на работу, пришлось бы обучать практически с нуля.

Кстати, об этом открыто говорил в октябре минувшего года генеральный директор компании «Адидас» Каспер Рорштед. «Наше производство на 90% опирается на Азию. Лично я не верю в то — и такая вера представляет собой полнейшую иллюзию, — что производство может в массовых масштабах возвратиться в Европу. (...) В свою очередь, единственная потенциальная польза от запуска нашего производства в США видится в политической заинтересованности, так как это не окупается с точки зрения финансовых соображений и даже более того: тамошний рынок не располагает соответствующими компетенциями. То же самое касается всей нашей отрасли — в данном случае я говорю не только от имени фирмы "Адидас"». Далее г-н Рорштед констатировал — и это любопытно отметить, — что автоматизация производства тоже не является стимулом для возвращения на старый континент. «Адидас», правда, планирует запуск двух всесторонне роботизированных фабрик в Германии и США, но они будут производить всего лишь по миллиону пар обуви в год — капля в море по сравнению с 360 млн пар, которые шьются всей фирмой в целом. «Полная автоматизация — это вопрос 5–10 лет. Несколько из тех приблизительно 120 операций, которые необходимы для производства одной кроссовки, упорно не хотят поддаваться автоматизации. Самым трудным вызовом является создание робота, который будет зашнуровывать обувь. Я не шучу. Сегодня это исключительно ручная работа. Нужной технологии до сих пор еще не существует», — добавил Рорштед.
Другой причиной, по которой фирмы могут с неприязнью смотреть на решоринг, является близость расположения производственных предприятий по отношению к новым рынкам сбыта. Какой-нибудь завод или фабрика могли, правда, когда-то перевести производство в Китай, чтобы сэкономить на оплате труда, но в данный момент эта страна, насчитывающая 1,3 млрд жителей, способна стать весьма значимым потребителем любых изделий. Именно так обстоят дела в случае «Адидаса», спрос на продукцию которого за 2015 г. вырос в Срединном царстве на 28%.
Препятствием на пути к возвращению рабочих мест может оказаться еще одно изменение в способе функционирования промышленности, причем довольно-таки фундаментальное. Речь идет о том, на каком этапе изготовления того или иного товара к нему добавляется наибольшая стоимость. К сожалению, во многих отраслях она возникает не в заводском цехе, а в конструкторских или технологических бюро, при работе проектировщиков либо инженеров, в отделах рекламы и службах или точках продажи. Тайваньская фирма Foxconn зарабатывает очень серьезные деньги на сборке изделий марки Apple, но ценность и реальная стоимость этих изделий — кардинальным образом воздействующая на цену, которую упомянутый американский концерн из калифорнийского Купертино может требовать за свои продукты, — ни в коей мере не возникает в южном Китае. Надежные оценки говорили, что в случае первых моделей iPad’a расходы на их производство составляли около 1,6% финальной продажной цены. Очень похоже обстоят дела с мировыми брендами готового платья, создатели которых заказывают пошив своих моделей одежды где-нибудь в Марокко, Турции или Бангладеш. Стоимость их изделий возникает не в швейных мастерских или цехах, а выковывается в рекламных кампаниях, во внешнем облике салонов продаж и магазинных витрин, а также на чертежных досках проектантов.
Особенно отрезвляющим выглядит последний из перечисленных пунктов, поскольку он заставляет задуматься, а какую, собственно говоря, промышленность нам хочется иметь. Мы можем достичь великолепных показателей по занятости в промышленности или же по стоимости, добавленной к нашему ВВП, но всё равно не почувствовать, что у нас наступила реиндустриализация, причем именно в таком варианте, к которому мы стремились.

Индустриальная Польша
С птичьего полета промышленность в Польше смотрится совсем неплохо. Если измерять ее состояние только участием в добавленной стоимости — иными словами, в общей стоимости товаров и услуг, производимых в экономике нашей страны, после вычитания затрат на их производство, — то в Польше промышленность генерирует больший ее процент, нежели в среднем промышленность по всему Евросоюзу. Долевое участие польской промышленности в добавленной стоимости брутто — это без малого 25%, тогда как среднее значения для ЕС (по состоянию на 2013 г.) лишь немногим превышает 19%. И благодаря этому промышленность в Польше не ощутила на себе последствий недавнего финансового кризиса в такой сильной степени, как это происходило в других странах; где на протяжении 10 лет (2003-2013) средняя доля участия промышленности в добавленной стоимости брутто упала. А у нас она выросла. В период кризиса был лишь один год, когда добавленная стоимость в польской промышленности оказалась ниже, чем годом ранее (так произошло в 2009 г.); но за исключением этого спада на протяжении почти всего указанного времени данный показатель рос быстрее, нежели ВВП. А участие промышленности в стоимости, добавленной всей польской экономикой, колебалось где-то в районе 25%.
Однако упомянутый индикатор можно трактовать и несколько иначе — как показатель хозяйственно-экономической отсталости. Еще пару десятков лет назад большое участие промышленности в экономике интерпретировалось именно таким образом — ведь в начале 90-х годов прошлого века доля промышленности в добавленной стоимости достигала 40% и даже 50%, если приплюсовать к ней строительство. Эксперты называли данное явление структурным расстоянием: дело в том, что западные экономики всё сильнее опирались на услуги, и процесс деиндустриализации шел там полным ходом, а у нас главным мотором выступали технологически устаревшие предприятия тяжелой промышленности. Такую структуру называли искаженной: промышленность была излишне разросшейся, тогда как услуги и торговля — недоразвитыми. Подобный дисбаланс никоим образом не соответствовал модели, которая признавалась оптимальной, — а именно, экономики, основанной на знаниях, где главенствующую роль в создании ВВП играют как раз услуги и именно они ответственны за большинство рабочих мест.
Трансформация общественного строя Польши вынудила внести изменения в указанную структуру, причем довольно болезненным способом. Но только это были такие изменения, которые навязывались институционально, а не вытекали из естественных процессов. Деиндустриализация в нашей стране произошла искусственным путем. У нас никто не переносил заводы и фабрики на другие рынки, а уменьшение количества рабочих мест происходило вовсе не потому, что людей заменяли машины. На начальной стадии трансформации у нас предоставили свободу рынку — что способствовало, например, развитию торговли, — но одновременно убрали защитный зонтик, простиравшийся ранее над государственными фирмами. Примером служит придание реального характера затратам на обслуживание кредитов (в том числе и тех, которые уже были предоставлены ранее) посредством весьма резкого повышения процентных ставок. Главной целью выступала тогда борьба с гиперинфляцией, вследствие чего пытались ограничить увеличение зарплат, устанавливая специальный налог на рост вознаграждений, а также ограничить публичные расходы, — что автоматически означало отключение предприятий от государственных капельниц. Фирмы лишались бюджетного финансирования. Производство той продукции, на которую не было рыночного спроса, вынужденным образом приходилось сокращать или даже сворачивать — промышленные предприятия почти мгновенно, не успев даже ахнуть, обнаружили себя брошенными в глубокие рыночные воды.
В статистических данных за тот период ощутимое падение долевого участия промышленности в добавленной стоимости действительно наблюдается почти каждый год; так, в 1990 г. ее доля достигала 53% (считая вместе со строительством), год спустя она составляла уже неполных 42%, а на исходе того десятилетия — лишь 31% Одновременно росла роль услуг: в 1990 г. их участие в экономике составляло 38,4%, зато на протяжении последующих 10 лет оно возросло до 55%.
Однако ограничение роли промышленности в экономике и увеличение значимости услуг не шло в ногу с их качественным изменением. Мы имели дело скорее с гашением пожара простейшими средствами. Коль скоро в стране высокая безработица, то давайте привлечем капитал, который создаст рабочие места, причем как можно скорее и как можно больше. Лучше всего в тех регионах, которые сильней всего пострадали от всевозможных попыток приспособиться к переменам. И нечего привередничать насчет того, что собой представляет этот капитал и какие у него планы применительно к нам. Дадим ему разные стимулы и преференции, лучше всего — освободим от налогов, так как это относительно простое дело. Таким вот образом в 1994 г. возникли специальные экономические зоны (СЭЗ).

СЭЗ, или Место в цепочке ценности
При формулировании основных положений по созданию специальных экономических зон все звучало красиво: они должны были стать не только лекарством против скачкообразно растущей в некоторых регионах структурной безработицы, но еще и способом, который бы позволил вырвать их из цивилизационного коллапса. В указанные зоны должен был попадать определенный тип инвестиций — таким образом, чтобы там развивались конкретные сферы хозяйственно-экономической деятельности. По замыслу — те, которые подтолкнут экономику в желательном направлении, иначе говоря, на путь современных технологий, инновационности, знаний и прочего подобного.
Зоны стартовали в 1994 г. и постепенно приобретали популярность среди инвесторов. За первые 10 лет их функционирования было выдано почти 700 разрешений на деятельность в рамках СЭЗ, по истечении очередного десятилетия таковых стало уже 1700. Согласно охватывающему несколько лет отчету KPMG, в 2004 г. накопленная стоимость инвестиций на территории вышеуказанных зон составила 19,9 млрд злотых, чтобы в течение следующего десятилетия вырасти до уровня 93,1 млрд злотых. За это же самое время количество рабочих мест выросло там в три с лишним раза — с примерно 74,6 тыс. человек до почти 270 тыс. С этой точки зрения специальные экономические зоны добились успеха. Это подтверждается разными исследованиями, к примеру, отчетом известнейшей консалтинговой фирмы Ernst & Young, который посвящен функционированию указанных зон в Польше. Там сообщается, что действие фирм в этих специальных зонах нашло свое выражение в пониженной безработице на территории соответствующего региона по сравнению с местами, где подобные зоны отсутствуют. Да и материальная обеспеченность жителей при этом тоже возросла. В соответствии с данным отчетом там, где функционируют специальные экономические зоны, уровень безработицы в среднем ниже на 1,5–2,8 процентных пункта в случае субрегионов и на 2,3–2,9 процентных пункта в случае поветов. А вот сумма ВВП, приходящегося на одного жителя, оказывается выше в среднем примерно на 1300 злотых (доходя до 2500 злотых) по сравнению с остальными субрегионами, что означает более высокий показатель ВВП на душу населения, нежели в остальных субрегионах, — примерно на 3,9% (доходя до 7,5%) от среднего ВВП на душу населения для всей Польши
Однако со временем функционирование специальных экономических зон порождало все больше споров и разногласий, в том числе среди предпринимателей. Потому что, коль скоро оказалась достигнутой основная цель их создания — а таковой было предотвращение социальной и хозяйственно-экономической деградации конкретных регионов, — то вообще есть ли смысл поддерживать в последующие годы дальнейшее существование специальных экономических зон? Целый ряд экспертов, в частности, Иереми Мордасевич из Конфедерации частных работодателей «Левиафан» говорили даже, что сама формула СЭЗ полностью изжила себя. И что эти зоны составляют сейчас нечестную — ибо дотируемую государством — конкуренцию для остальной страны.
Спор разразился с максимальной силой в 2013 г., когда в коалиционном правительстве «Гражданской платформы» и «Польской народной (крестьянской) партии» столкнулись между собой два ведомства: экономики и финансов. Первое поддерживало мнение, что специальные экономические зоны продолжают выполнять свою функцию и есть смысл субсидировать их, так как там успешно создаются новые рабочие места. Кроме того, в стране нет разумной идеи, каким образом можно поддерживать инвестиционные процессы иначе, чем посредством предоставления налоговых льгот. Ликвидация специальных зон? Об этом не может быть и речи. «Их нечем заменить», — писал министр экономики в ответ на критические замечания со стороны финансового ведомства, глава которого беспощадно наносил удары по специальным экономическим зонам, используя против них самую тяжелую артиллерию. Раз за разом он настаивал, что в действительности неизвестно, каков все-таки баланс функционирования специальных зон. А значит, неизвестно, во сколько они на самом деле обходятся и какие полезные результаты приносят. Главный финансист страны упрекал оппонентов в том, что налоговые льготы получают такие «инновационные» предприятия, как, например, действующие в Тарнобжегской СЭЗ фирмы «Магелёк», «Магель» и «Пральня», которые занимаются химчисткой одежды, или ООО «Триумф» — изготовитель медалей и кубков ко всяким подходящим событиям, датам и мероприятиям. «В Слупской специальной экономической зоне одним из действующих инвесторов является фирма "Иеронимо Мартенс, дистрибуция", которая является владельцем сети дешевых супермаркетов "Бедронка"», — гремело финансовое ведомство и упрекало сторонников специальных экономических зон, что такие зоны стали уже учреждаться в крупных городах, где уровень безработицы и без того самый низкий в стране, а также в регионах с хорошо развитой инфраструктурой. А сам министр финансов указывал, что и намерения, которыми руководствовались 20 лет назад авторы концепции специальных экономических зон, и выдвигавшиеся тогда условия перестали иметь место, поскольку доля предоставляемых разрешений, которые бы отвечали критериям инновационности или перспективной научно-исследовательской и опытно-конструкторской деятельности, «не вызывает удовлетворенности».
Как всё это закончилось? Зоны по-прежнему действуют. И будут действовать по меньшей мере до 2026 г.

Висленский low-tech
Ну хорошо, но, может быть, в польской экономике все-таки произошли какие-нибудь процессы, которые приближают нас к модели, основанной на знаниях? Может, при всех возражениях специальные экономические зоны и климат, благоприятствующий инновационности, принесли хоть немного чего-нибудь хорошего?
К сожалению, если придерживаться тех критериев, которые характеризуют экономику, основанную на знаниях, то до подлинной современности нам еще далеко. Обратимся к Питеру Ф. Друкеру, одному из крупнейших авторитетов в области управления. Согласно Друкеру экономика, основанная на знаниях, — это такой экономический порядок, в котором наиболее важным ресурсом являются знания, а не труд или капитал. В экономике, основанной на знаниях, движущей силой в принципе выступает индустрия высоких технологий с доминирующим участием услуг информационного общества, где знания и образование играют ключевую роль и обеспечивают конкурентные преимущества. Профессор Эльжбета Скшипек из люблинского Университета им. Марии Кюри-Склодовской в своих проведенных несколько лет назад исследованиях привлекает ряд синтетических измерителей, которые в этом отношении выставляют польскую экономику далеко не в самом лучшем свете. Первый из таких измерителей — это матрица доступности знаний (Knowledge Assessment Matrix, или KAM) — нечто вроде индекса, который складывается из целых 33-х частичных показателей, показывающих насыщение экономики знаниями. Максимальное значение КАМ может составить 10 баллов, — а чтобы экономику могли признать основанной на знаниях, она должна набрать минимум 7 баллов. Польша получила 5,7. Дабы сравнить себя с другими странами, можно еще воспользоваться индексом экономики знаний (Knowledge Economy Index). Из сводных данных, которые готовит Всемирный банк, вытекает, что по указанному индексу мы располагаемся где-то далеко внизу, причем позади не только стран Западной Европы, но и государств нашего региона. Нас опережают Чехия, Венгрия, Эстония, Литва и Латвия. Иной, более простой способ определения своего уровня современности — это исследование того, какая доля занятых трудится в различных секторах экономики знаний. Проф. Скшипек сообщает, что для экономики, основанной на знаниях, типично 12-процентное. участие работников таких секторов в общей занятости населения. В Польше оно составляет 9,3%.
Но даже без обращения к таким усложненным измерителям можно в достаточной мере просто показать, что наша промышленность не предлагает каких-либо слишком изощренных или утонченных продуктов. Об этом свидетельствуют данные Главного статистического управления Польши. Так, реализация новых или существенно усовершенствованных продуктов давала в последние 7-8 лет около 10% суммарного объема поступлений от продаж. Еще непригляднее выглядит отчетность, которая показывает структуру продаваемой продукции. В 2015 г. (к которому относятся последние доступные данные) высокотехнологичные продукты занимали в структуре продаж всего лишь 5,3%. Хуже того, на протяжении последних 5 лет этот процент отчетливо упал, так как еще в 2010 г. он составлял 6,8%. Преобладает продажа техники умеренно низкого и низкого уровней, поскольку на продукты, принадлежащие к указанным категориям, приходится 66-процентная доля участия в общей сумме продаж. Из этих данных вытекает, что в польской промышленности первую скрипку играет производство продуктов питания, доля которых превышает 17%. А они являются классическим примером низкотехнологичной продукции.
Всё это показывает, что за годы трансформации польская экономика деиндустриализировалась в таком же темпе, как на Западе. Но за этим не последовали изменения, характерные для развитых стран, в частности, такие, как технологический прогресс. Поэтому реиндустриализация в польском варианте должна пониматься скорее в ее классическом смысле, а именно — как постепенный переход от капиталоемкой модели с присущей ей большой потребностью в рабочей силе к модели, основанной на знаниях. Иначе мы можем не только забыть о восстановлении своей промышленной мощи, но и столкнуться с необходимостью исходить из предположения, что в нашей экономике будет все меньше и меньше промышленности. Ведь ей станет трудно всё время конкурировать за счет низкой стоимости труда. Разве что мы согласимся на вечно низкие заработки.