Новая Польша 1/2018

Сто лет, которые смутили мир

C Анной Гейфман и Шоном МакМикиным беседовал Александр Гогун

Ч. 2

 

 

Профессор Анна Гейфман — поистине гражданка мира: родилась в Европе (в Ленинграде), образование и ученую степень получила в Америке, в Бостоне, живет и работает в Азии — в Бар-Иланском университете на Святой Земле. Свои изыскания она посвятила леворадикальному экстремизму. Ее монография «Революционный террор в России. 1894–1917» вышла как в США, так и в Москве, и за прошедшие два с лишним десятилетия успела стать классической. В своих книгах Анна Гейфман обращает внимание на психологию террористов, в том числе большевиков, и считает, что корни их одержимости следует искать в искажении и извращении традиционных религиозных идей и практик.

 

— Каково всемирно-историческое значение Великой октябрьской социалистической революции?

— Помимо страшных жертв, к которым привела революция в России, помимо общественно-экономического и политического слома, большевистский эксперимент ставил перед собой задачу перекроить сознание, создать новый человеческий тип. Впервые такая попытка была предпринята во время Французской революции, но она меркнет перед интенсивностью усилий коммунистов в этом направлении. До сих пор многие не поняли весь ужас того, что попытались сделать в России большевики: они хотели построить утопию, основанную на псевдорелигиозных стремлениях. Помимо политики и социально-экономических задач, была и более глубокая цель — переделать мир так, чтобы решить главную проблему человеческого существования — проблему его конечности, чтобы победить смерть. Конечно, об этом никто прямо не говорил, кроме может быть богостроителей, Луначарского и ему подобных — но очень чувствуется, когда читаешь первоисточники, тексты большевиков, воспоминания о том, как люди воспринимали революцию — что для многих это была попытка переустройства мира на основании псевдодуховности. Логика была примерно такая: смерть существует до тех пор, пока существует человек, и до тех пор, пока он жив, он испытывает ужас перед неминуемым концом. Единственный способ убрать смерть — это уничтожить человека, ее носителя. Понятно, речь не шла о том, чтобы убить всех и каждого. Но задумано было переделать человека так, чтобы он стал частичкой коллектива, чтобы сам по себе, как личность, он ничего не значил, не являлся независимым, а был чем-то вроде клетки в организме. Ведь если клетка отмирает — ее заменяет новая, и организм продолжает жить.

В ХХ-ХХI вв. было немало попыток уничтожить личность, но большевики были первыми.

— Иными словами, коммунисты хотели уничтожить человека как индивидуальность?

— Да. Если построить такое якобы идеальное общество, то человек будет функционировать лишь как часть коллектива. У него не будет своих целей, смыслов, задач, чувств — он станет неотъемлемой частью целого. Как «я» человек и при жизни ничего не значит, и смерть его не имеет большого смысла. Зато коллектив обретает бессмертие. 

Влияние революции в России на Европу и другие страны — колоссальное. Помимо очевидного, есть еще косвенное влияние. Например, в 1932–1933 гг. на выборах в Рейхстаг нацисты не добирали половины, а коммунисты были третьей по количеству голосов партией. История не знает сослагательного наклонения, но если бы немцы не знали, что такое большевизм с его ужасами, включая террор и искусственно созданный голод, возможно, что в Германии к власти пришли бы не нацисты, а ультралевые, и тогдашняя тяга немцев к экстремизму окрасилась бы в красный цвет.

— Если говорить о современных и ушедших угрозах — зелёной (исламскому фундаментализму) и коричневой (нацистской чуме) — к какой из них ближе советский опыт? В том числе по отношению к террору и терроризму?

— Думаю, что одинаково близок — всё это разные формы тоталитаризма. В одном случае, людей убивают из-за их этнического происхождения, в другом — из-за их вероисповедания, в третьем — из-за принадлежности к «неправильной» социальной группе или классу. Если человек как личность нивелирован до нуля, и властям важно не то, что он думает и делает, не то, кем он является — а лишь принадлежит ли он к категории, определяемой как «враги» — где разница?

То, что делает сегодня ИГИЛ, очень похоже, на то, что устраивали большевики в 1918 г. и по сути, и даже по внешним проявлениям. И не только в отношении чинимых зверств — но и по тому, как они определяли свои задачи, по их отношению к человеку и человеческой жизни.

ИГИЛ — очередной тоталитарный культ. Везде, где тоталитаристы приходят к власти, они прилагают максимальные усилия, чтобы построить государство, похожее на большевистское или нацистское — как хорошо функционирующий организм. А если одна или несколько его клеток начинают вести себя неправильно, с точки зрения интересов коллектива, т.е. подрывают «здоровый организм» — они просто вырезаются.

Говорить: «Да, но зато как они преуспели: взяли отсталую страну и построили московское метро и Магнитогорск,» — значит подыгрывать культу смерти. Никакие достижения не оправдывают эксперименты над человеком, чья жизнь является непреложной ценностью и смыслом исторического процесса. Если это оставлять за скобками, то получается история не людей, а нелюдей.

— Какой период в истории коммунизма был наиболее опасен для человечества?

— Скорее всего, ранний большевизм, когда была еще эйфория, вера, что вот-вот наступит рай на земле. Очень показательно в этом смысле отношение интеллигенции, сочувствовавшей революции и коммунизму. В поэме Блока «12» матросы разгуливают по городу, убивают, запугивают, а в самом конце выясняется, что ведет их, оказывается, Иисус Христос. Для интеллигенции это был мессианский процесс, путь спасения человечества. Соблазн был силён не столько для уголовного сброда, сколько для многих людей, создающих культуру.

Поздний советский период — это застой и гниение, которые никого не впечатляли и не прельщали. При Сталине революция пожирала своих детей — к 1937 году в партии осталось незначительное меньшинство людей, которые вступили в ряды большевиков до 1917 г. Все остальные были в основном «примазавшиеся». Фактически, самоуничтожение «ленинской гвардии» было предопределено. Когда говорят, что у нас незаменимых людей нет — то очень логично, что и те, кто так говорит, могут быть заменены.

Большевики не говорили, как нынешние исламисты — «мы любим смерть, больше, чем христиане и евреи любят жизнь», но и их политика разрушения и реальное саморазрушение — вариант политизированного язычества, выбор небытия, где божеству приносятся человеческие жертвы — сотнями тысяч, потом миллионами. Сначала на алтарь кладется буржуазия, аристократия, кулаки, крестьяне-украинцы, и потом вообще уже свои единомышленники.

К слову, и нацисты говорили о любви к смерти, а в СС наблюдался открытый ее культ — с очевидными элементами неоязычества. Нацисты тоже продолжали отправлять поезда с евреями на смерть — тогда, когда с точки зрения ведения войны это было просто нецелесообразно — но культ смерти требовал, т.е. обязывал приносить человеческие жертвы даже тогда, когда нацисты уже не имели простой возможности массово убивать. И тогда, в 1945 году, волна самоубийств захлестнула Германию. То, что Геббельс и его жена убили своих детей и покончили с собой, то, что Гитлер, перед тем, как покончить с собой, убил не только свою собаку, но и ее новорожденных щенков — это лишь самые известные примеры. А ведь масса нацистов более низкого уровня принесла себя в жертву тому же ненасытному идолу. Это было безумие, отчаянная и разнузданная самодеструкция.

— Когда на Западе наблюдался период наибольшей романтизации коммунизма интеллектуалами, восхищения этим явлением?

— С самого начала, с революции и до ХХ съезда. Но и потом не все перестали восхищаться, потому что для части западных интеллектуалов отказаться от этой мечты — построение секулярного рая — чрезвычайно трудно. Надо быть стойким и очень честным человеком, чтобы это сделать. Им не хватает веры, не достает смыслов — и тут им подкинули движение, которое захватывает мир, это движение — новая религия. Сейчас некоторые поддерживают исламизм — ведь очень впечатляет, когда говорят, что есть все-таки смысл. На Западе эта идея годами разрушалась — еще до решительного удара постмодернизма: «Смысла нет, все ценности — это конструкции, созданные для того, чтобы правящие классы сохраняли власть». Десятилетиями разрушают саму идею смысла, и это страшно для самих разрушителей. Им очень несладко оттого, что они учинили. Когда Мишель Фуко совершает несколько попыток самоубийства, и в конце концов умирает от СПИДа — это прямое указание на самодеструкцию. Когда Мишель Уэльбек в романах описывает ситуацию полной безнадежности — он переносит в книги свой внутренний мир.

Тоталитаристы же предлагают выход из этого тупика. Как их не поддержать? В 1960-х годах многие восхищались Мао; Сартр, например, был маоистом. Теперь СССР распался, китайский коммунизм обуржуазился, но зато появился исламизм. С другой стороны, марксистская идея о том, что бытие определяет сознание, въелась глубоко, и даже если ее адепты не провозглашают ее громогласно, действуют они исключительно в соответствии с этой незатейливой концепцией. Мысль о том, что нет ничего глубже того, что лежит на поверхности, что можно понюхать и потрогать, вполне жива. И идея о том, что «культурные конструкты» созданы правящей элитой, чтобы удерживать власть — это тот же марксизм, только подретушированный.

— Насколько сейчас на Западе труды Маркса и Энгельса используются в качестве методологической базы для исследования и понимания истории и вообще человечества?

— Это сейчас не так, как тогда, когда я училась в университете, и нельзя было не знать Маркса, а студенты постоянно сталкивались с марксистскими профессорами, которые марксизм педалировали. Теперь неомарксисты говорят не «класс», а «социальная прослойка» или «социальная группа». Но до сих пор в гуманитарных науках как бы принято за данность, что люди действуют преимущественно в соответствии с материальными интересами.

— Есть ли разница в отношении интеллектуальных кругов к коммунизму на Западе и в Израиле?

— В Израиле трудно говорить об единой интеллектуальной прослойке — Израиль очень разнообразный. Если говорить о левой профессуре, журналистах, интеллектуалах — они такие же, как на Западе, но с той оговоркой, что здесь это еще более жалкое зрелище; будучи евреями, они всеми силами стремятся показать, что ничем от всех прочих не отличаются. Это духовный самоподрыв — человек отказывается от себя. Но есть люди и религиозные, традиционные, есть консервативные интеллектуалы. Им не просто, так как современная гуманитарная наука пришла из Европы, и приходится совмещать свое еврейство с тем, что на Западе принято и модно. Попробуй в социологии не играть по правилам Фуко! Не найдешь работу, не сможешь преподавать, печататься в котирующихся журналах. Но если человек решит, что эти рамки не для него, безусловно, можно и не втискиваться в них как в прокрустово ложе.

— Из Израиля вернемся в Россию. Путина часто обвиняют в копировании практик имперской России. Но цари, насколько известно, не организовывали политических убийств за рубежом — в Западной Европе и США, да и в Азии этим не злоупотребляли. Можно ли сказать, что в отношении государственного терроризма нынешний хозяин Кремля взял пример с государственной практики большевиков, и это в какой-то степени чуждо русской истории?

— Я не уверена, что большевики «чужды» русской истории — они были очередным ее витком. И Путин не есть какая-то аберрация. Да, он из КГБ, использует чекистские методы, думает соответствующе…  Но общая его политика и идея о том, что Россия великая — вполне вписывается в общеисторическую канву. Он нашел для русских идеологию, построенную просто на мысли о величии страны и на ее вселенской миссии. У самых уважаемых царей и российских правителей всегда была какая-то идеология. Русские очень падки на масштабные идеи. Вдруг налоги подняли — народ недоволен. А правительство отвечает: «Деньги нужны для того, чтобы воевать в Сирии — а это часть мессианского процесса».  Можно еще намекнуть, что Сирия — это где-то недалеко от Иерусалима, и что Россия вообще «спасает мир». И народ примиряется с тем, что его грабят, если это, вроде бы, имеет смысл.

— Северную Корею США внесли в список стран, поддерживавших терроризм. Вместе с тем общеизвестен целый ряд политических покушений, организованных путинскими спецслужбами или приписываемых им. Дело Литвиненко, Яндарбиева, убийство ряда чеченцев в Турции — стране НАТО, смерть Березовского покрыта мраком, в Киеве зарезали свидетеля авиакатастрофы под Катынью — всё это произошло еще до 2014 года, до санкций. Почему Запад так по-разному относится к странам, которые поддерживают терроризм или ведут террористическую политику?

— Западные политики прекрасно понимают, с кем имеет дело. Они открыто не назовут Путина террористом, потому что он не ведет себя так нагло, как северокорейские лидеры, которые заявляют, что в случае чего сотрут всех и вся с лица земли. Путин вообще говорит: «Это не мы! Мы ничего не знаем, и никого не убивали!». Террористы ведь обычно берут на себя ответственность за свои подвиги. Да, свободный мир знает, что Путин — кагэбэшник, но Россия — ядерная держава. О том, что в эпоху СССР КГБ и ГРУ поддерживали террористов повсеместно, на Западе прекрасно знали.

 

 

***

Профессор Бард-колледжа Шон МакМикин — один из ведущих американских экспертов по истории большевистского переворота. В 2017 году он опубликовал книгу «Русская революция. Новая история», в которой доказал, что Ленин и сотоварищи получали деньги на бунт не только от германского генерального штаба, но также из Швейцарии, Дании и Швеции через подставные фирмы и счета в российских банках. По его словам, без этих грантов на развитие экстремизма большевистская партия была бы пустышкой. Помимо этого, МакМикин удостоился четырех научных наград за монографии по истории международных отношений — «Русские корни Первой мировой войны», «Разграбление большевиками России», «Красный миллионер. Политическая биография Вилли Мюнценберга» и другие книги.

 

— Каково всемирно-историческое значение Великой октябрьской социалистической революции?

— Октябрьская революция оказала огромное влияние на весь мир, особенно на Россию. Нынешние российские власти двуличны в отношении этого события, значительных мероприятий в связи с юбилеем не проводилось. Одна часть прессы указывает на то, что революция стала шагом к насилию и войне, голоду и уничтожению частной сферы граждан. Другие видят в октябрьском перевороте своеобразное освобождение, позитивный порыв масс, направленный против империализма и капитализма, движение за общественное равноправие, пусть и не без пропаганды. Я полагаю, что главное ее значение в том, что многие в мире поверили в эту идею, в эту утопию — власть взял рабочий класс.

— Каково наследие реального социализма?

— В России была уничтожена частная собственность, создана плановая экономика, произошла массовая конфискация имущества и национализация. Это самое важное — уничтожение предпринимательства. С этим связан экономический хаос и хозяйственный коллапс в России в годы военного коммунизма и сталинских «преобразований». ЦРУ в 1960-70-е годы также переоценивала экономическую продуктивность реального социализма, его рост. Сейчас, наверное, большинство людей согласится с тем, что коммунизм породил застойную, загнивающую экономику в каждой стране, где он господствовал, и если посмотреть сейчас на то, что социалисты делают в Венесуэле, то становится ясно, что он ведет к краху и гиперинфляции.

— Большевизм и нацизм — эти явления часто сравнивают. Приверженцы тоталитарной теории говорят, что различий вообще нет — это одно и то же явление. Другие подчеркивают близость коммунистов исламскому фундаментализму. К зеленой или коричневой чуме ближе советский опыт?

— Эти три явления различаются. Советский тоталитаризм — это своего рода ультимативная версия, и лидеры СССР пробовали, как минимум до смерти Сталина, действительно, продавить идеологическое приспособленчество всех думающих людей. Они по-настоящему жестоко душили каждое разногласие в системе. Так было (возможно, чуть иррационально) в годы Большого террора в 1930-е годы. Система пыталась контролировать не только то, что люди делали, но и в определенной степени их мысли и убеждения. В политике особое значение придавалось рассеиванию, атомизации общества. Элементы этого усиленного рассеивания наблюдались также у нацистов, вплоть до точки так называемой унификации, которую практиковали коричневые. Они хотели, чтобы люди присоединялись к организациям, но они также готовы были признать, что не все это сделают. Они допускали разногласия в определенной степени, настолько, насколько это касалось частной сферы, чтобы этот «плюрализм» не покидал кухонь и спален.

Нацисты обращали куда большее внимание на «расовый» элемент общества, евреев, славян на оккупированной территории, но не думаю, что они хотели менять универсальное мироустройство, стремились так глубоко контролировать сознание своего населения, как коммунисты. Исламизм — особенно его наиболее агрессивные проявления, вроде ваххабизма — ближе коммунизму. Советские власти хотели, чтобы советские люди думали одинаково, тотальная власть контролировала все стороны жизни, с указанием на то, что разрешено или запрещено. Исламское государство больше похоже на сборище большевиков, чем на скопище гитлеровцев.

— Не связано ли это с тем, что Советский Союз и исламский фундаментализм — более восточные явления, а нацизм — скорее западное?

— Пожалуй, в этом есть здравое зерно. Немало нацистов верили в превосходство вообще западного мира, не только Германии, более широко трактовали высшую расу. Наверное, идея расы, расизм — это западное явление.

Но и коммунизм-то тоже зародился на Западе, сам Маркс — был немцем. Коммунизм в его ленинском варианте — марксизм-ленинизм — да, это что-то особенное, работа Ленина «Что делать?» содержит мысль не о массах, а о партии единомышленников, её исключительном значении для того, чтобы построить коммунизм даже в отсталой стране. Это была комбинация марксизма с русским популизмом — идеями народников, которые подчеркивали значение общины.

Исламизм — более восточный, и то, что его роднит с коммунизмом — уничтожение частной сферы личности и ее растворение в коллективе, обществе. Но мы не должны забывать и точки соприкосновения нацизма и исламизма — в ходе Второй мировой войны гитлеровцы поддерживали фундаменталистский ислам, да и ярый антисемитизм их тоже объединяет. Но коммунизм, пожалуй, ближе все же исламизму, поскольку там и там присутствует идея «класса», который в исламизме подменяется исламским коллективом, группой истинно верующих, ведущих за собой другие слои общества.

— Какой период в истории коммунизма был наиболее опасен для человечества?

— Похоже, что период от последних лет жизни Сталина до Кубинского кризиса и начала 1960-х, когда «ядерное равновесие» было крайне шатким, и обмен атомными ударами являлся вполне реальной перспективой. Напряжённая ситуация наблюдалась в этом смысле в 1973 и в 1983 годах. Для жителей же Советского Союза наиболее жуткими были 1930-е годы: страшный голод в Украине, Казахстане, террор, эксплуатация, коллективизация, социальная инженерия, издевательство над обществом.

— Когда на Западе наблюдался период наибольшей романтизации коммунизма интеллектуалами, восхищения этим явлением?

— Парадоксально, но это не был ни период «раскручивания гаек» (НЭП, 1920-е годы), ни время «оттепели» после смерти Сталина, ни даже горбачёвская перестройка. Наоборот, это был период «сталинской революции сверху», время индустриализации, которую многие на Западе восприняли как модернизацию страны, повышение грамотности, в том числе в Центральной Азии. Период массовых «попутчиков» на Западе — это все 1930-е годы, вплоть до Второй мировой войны. Многие известные журналисты, историки, публицисты посещали в этот период Советский Союз, ездили по «потёмкинским деревням» и писали восторженные книги и статьи о Сталине. Это были люди, вроде Сиднея или Беатрисы Вебб, ряд членов социалистического Фабианского общества в Англии. Еще один известный пример — писатель Бернард Шоу. Именно тогда Вальтер Дуранти писал для «Нью-Йорк Таймс» статьи в духе едва ли не культа Сталина. Джозеф Е. Дэвис — большой поклонник и апологет Джугашвили — был американским послом в России, личность деспота его просто очаровала.

Вторая волна этого явления наблюдалась в годы советско-германской войны. Даже шеф издательства «Саймон энд Шустер» написал Сталину с просьбой рассказать историю своей жизни — таким образом он собирался провернуть удачный книжный гешефт, рассчитывая, что биография хорошо продастся. Пожалуй, в первую очередь это происходило в США, но также в Британии и в других странах. Исключением было время, когда наступил шок от пакта Молотова-Риббентропа, но потом в ходе Второй мировой войны и сразу после нее многие воспринимали СССР как борца с нацизмом и его победителем.

— Что больше всего завораживало интеллектуалов в советской практике?

— Официальная политика равноправия, которая сопровождалась невиданным экспериментом — коллективная собственность, современность, модернизация, всеобщее образование, коллективный прогресс — так они видели СССР. Антиклерикалов и атеистов привлекала борьба с религией, секуляризация. Многие западные интеллектуалы были разочарованы Первой мировой войной, которая в их глазах дискредитировала западную цивилизацию с ее аристократией и христианством. Они видели в большевиках культуру коллективной современности, возможность модернизации общества, передовое движение вперед, пусть оно и осуществлялось с помощью насилия.

— Когда наступил период разочарования коммунизмом на Западе?

— В 1930-е годы не все «попутчики», вернувшиеся из путешествий по СССР, были в восторге от этой страны. Например, пропаганде не поддался Андре Жид. Однако на позицию большинства оказала влияние секретная речь Хрущёва на ХХ съезде в 1956 году. Но и до этого для многих американцев разочарованием стало агрессивное подчинение Сталиным Центральной и Восточной Европы в 1944-1953 гг.: Венгрии, Польши и так далее. Для европейских интеллектуалов, например, для Жан Поль Сартра и Симоны де Бовуар, решающим все же был ХХ съезд. Вместо низкопоклонства перед неудачной утопией, начал пробуждаться интерес к Третьему миру, который не должен пойти по пути капитализма.

— Насколько сейчас на Западе труды Маркса и Энгельса используются в качестве методологической базы для исследования и понимания истории и вообще человечества?

— Эти бородачи и их наследие не очень популярны в западных университетах, но их косвенное влияние весьма значительно. Есть то, что называется «культурный марксизм», немало людей обращается к философии Франкфуртской школы социологии и философии, включая Герберта Маркузе. Я не хотел бы постулировать прямую передачу эстафеты от Маркса к ряду нынешних мыслителей, но немало людей в нынешних университетах высказывают идеи, похожие на марксистскую уравниловку. Они больше не зацикливаются на теории классов, многие западные интеллектуалы переносят эти категории — «пролетарии», «владельцы капитала», «рабы капитала» — на такие группы как мужчины, женщины, расовые и сексуальные меньшинства. Теперь говорят, что господствующая группа — это здоровые белые мужчины гетеросексуалы, а группы-жертвы — это гомосексуалисты, женщины, трансгендеры, чернокожие, инвалиды и мигранты. Такой вот пролетариат современности.

Что касается левых социалистов и коммунистов, которые представлены в парламентах Европы, то мало кто из избирателей думает в марксистских категориях, когда голосует за них. Движущая энергия левых сейчас — это борьба за равноправие во всем его разнообразии.

— Ни одно государство, пережившее реальный социализм, за прошедшие почти три десятка лет после падения Берлинской стены не вошло в клуб богатых, индустриально развитых держав. Вместе с тем за этот же период по-настоящему высокоразвитыми стали такие страны, как Южная Корея и Тайвань. Есть ли исторические примеры, когда после такого же или еще более разорительного режима правления страны по-настоящему возрождались и процветали?

— Это во-многом зависит от того, как долго та или иная страна жила без рыночной экономики и частной собственности. Россия и другие постсоветские страны, получившие большевистский режим в период с 1917 до 1920 года — рекордсмены, поэтому капитализм приживается там так долго. 74 года коммунизма — это целая человеческая жизнь без рынка, без предпринимательства! Пришлось учиться с нуля — ехать в западные университеты и переводить западные книги. В Польше, скажем, не был полностью, как в России, уничтожен рынок, он, например, сохранился в сельском хозяйстве, поэтому сейчас там все не так уж плохо. Если говорить об исключениях, то примером успешной постсоциалистической страны можно считать Эстонию.

В Китае или странах Центральной Европы капитализм был уничтожен на более короткий период, и мы видим, что они сразу начинают успешно развиваться, как только разрешается частное предпринимательство.

— Россия не полностью отреклась от коммунистической идеологии, и юридически является правопреемником не РСФСР, а СССР. В какой степени внешнюю и внутреннюю политику путинских властей можно сравнивать с советской практикой, а в какой — с имперской, со времен еще царской России?

— Сейчас идут большие споры, касающиеся того, кем Путин видит себя сам, как он смотрит на Россию и на коммунистическое наследие. Вряд ли он следует коммунистической идеологии — время от времени он высказывает ностальгию по советскому периоду, говорит, что развал СССР стал самой большой геополитической катастрофой ХХ века, вздыхает о международном престиже, но он довольно доброжелательно относится к свободному рынку с его благами. Наверное, он хочет, чтобы Украина или ее часть вернулись назад в СССР, но, с другой стороны, он видит границы возможностей России и не мечтает о мировой революции. Он — оппортунист.

К революции — как к любым изменениям — он относится сдержанно.