Новая Польша 1/2018

Невесомость

Перевод Ольги Лободзинской

Пролог
(1971 г.)


«Не хочу», — сказала она, упираясь руками в грудь мужчины и отстраняя его от себя. Когда он наклонялся над ней, его голова казалась огромной, будто принадлежала не человеку, а какому-то существу с другой планеты. Девушка видела капельки пота на его лбу и короткие жесткие черные волоски на подбородке — рядом, совсем рядом со своим лицом. «Не хочу, не хочу, не хочу», — повторила она. «А вчера хотела», — сказал он укоризненно. Он вытянул губы трубочкой и снова касался ими ее шеи. «Вчера хотела, а сегодня не хочу». Он насупил брови. «Значит, я тебе уже не нравлюсь?», — спросил он. «Нравишься», — ответила она. «Нравишься, потому что ты умный». Он усмехнулся. «Это точно, я умный». Улыбка несколько смягчила внешность монстра. «А он у нас какой умник», — сказал он мрачным, хриплым голосом. Он потянулся к девичьей руке и всунул ее под себя. «Прирожденный умник», — говорил он все тише, почти шепотом. Ширинка была уже расстегнута. Она отдернула руку. Сжала кулаки и снова пыталась его отстранить. Он разозлился. Схватил ее запястья и развел руки в стороны. «Что это значит, что сегодня ты не хочешь?», — спросил он с обидой в голосе. «Приходишь сюда, мучаешь меня, вертишь своей попкой, а потом не хочешь?» Его лицо стало еще больше. Девушка разжала кулаки, прикрыла глаза. «Прихожу сюда», — сказала она, запрокидывая голову, — «чтобы учиться». «Так ведь я же и учу тебя, малышка», — прошептал он. Она чувствовала его дыхание на своей шее. «Учу тебя любви». Коленом он пробовал раздвинуть ее колени. Ноги ее напряглись, и она снова сжала кулаки. Он вздохнул. «Чего ты хочешь?», — спросил он. — «В чем дело? Что бы ты делала без меня, сирота?»
Сирота молчала. Мужчина сел, потянулся за сигаретой. Из расстегнутой ширинки выглядывал все еще набухший член. Девушка разгладила платье. Зеленое в белый горошек. «Так разденься хотя бы», — попросил он, наконец. «Хотя бы это ты мне должна». Она поднялась с дивана и встала перед мужчиной. Минуту поколебавшись, начала медленно расстегивать пуговицы. Темные растрепанные волосы в кудряшках наполовину закрывали ее лицо. «Дикарка», — сказал он хрипловатым голосом и уселся поудобнее. «Дальше», — подбодрил он. «Покажи мне себя». Пепел с сигареты упал на покрывало в черно-красную клетку, но это не привлекло его внимания. Платье сползло с плеч и задержалось на бедрах. Под ним было обычное белое белье. «Нимфа», — сказал мужчина. «Богиня», — сказал он. «Афродита». Он был крайне возбужден. Она улыбнулась под волосами, несимметрично, как бы только половинкой рта. Между темными прядками он разглядел приоткрытые губы. Платье упало на пол — девушка стеснялась своего поношенного белья и сняла его так же быстро, как обычно раздевалась перед купанием. У нее была округлая грудь и плоский, почти впалый живот. Когда она стояла так, будто по команде «смирно» на школьной линейке, между ее бедрами образовалась пустота — через нее сквозил свет. «Обернись», — потребовал он. Она послушалась. В послеполуденном летнем свете ее кожа имела розоватый оттенок постной ветчины. На спине отчетливо выделялись позвонки. «Еще раз», — сказал он, и девушка снова повернулась к нему лицом. Мужчина поднялся с дивана, большой и неуклюжий, как медведь. Брюки сползли до середины голени. «Богиня», — прошептал он, опустился перед ней на колени и жадно прильнул к ней губами. Девушка положила ему ладони на голове. Он здорово вспотел. Пальцами она расчесала его волосы, а потом мягко запустила ногти в кожу головы. Потом чуть сильнее. Потом со всей силы. Он издал стон, выпрямился, обнял ее за талию и поднял — она была легкой, как перышко. Он положил ее на диван и, не дав времени на следующее движение, пригвоздил собой к покрывалу в черно-красную клетку. «Богиня», — прошептал ей в ухо. Девушка выпростала из его объятий правую руку и поправила подушку под головой. Уголком глаза зафиксировала маленькие цветочки на наволочке. Фиалки. Мужчина начал двигать бедрами. «Богиня...» Она крепко обхватила его ногами. Он застонал. Любила ли она его?
Ну конечно, любила.

* * *
— Человечество как таковое должно находиться под охраной, — заявил Рафал.
— Оно и находится, — заметила Зузанна. — В большинстве стран охота на людей запрещена.
— Без шуточек. Речь идет об экосистеме. Слышала об этом? Об охране окружающей среды.
Они сидели за стойкой бара в бистро, где подавали «экологическую» или «здоровую» — на выбор — еду. Рафал верил в мясо. Он считал, что кровь нуждается в крови. Зузанна верила в супы.
— Тут на кону — выживание планеты, — продолжал он. — Без людей дело закончится кровавой бойней. Массовым уничтожением животных. Всех этих твоих кротов и других гребаных лисиц. И черепах. — Он вгрызся во врап с прошутто, довольный, что сумел вспомнить название трех (!) видов.
— Не переубедишь меня, — сказала Зузанна.
— Подожди, сама убедишься, что я прав. Представь себе, что люди внезапно исчезли, — он щелкнул пальцами, — вот так, щелк, и их уже нет. В смысле: нас уже нет. Хана нам. И что дальше? Сначала нафиг вырубится электричество. Знаешь, что будет светиться последним? Уже после конца? Что все еще будет светиться?
Она не знала.
— Лас-Вегас, — сообщил он с удовлетворением. — Вся Земля в потемках, как у левиафана в заднице, а там будет еще светло. Какое-то время.
— Почему именно там?
— Дамба Гувера, Принцесса. На бесподобной реке Колорадо. Вот это мощь! Это мистика!
Он наклонился над тарелкой, поскольку из врапа стали выпадать кусочки ветчины.
— Можешь мне объяснить, зачем зверям электричество? — спросила Зузанна.
— Ка-а-ак это зачем? Да те же коровы, думаешь, они сами себя руками выдоят? У них же нет рук. Но дело не в этом. Смотри: электричество вырубается. Все туннели на планете заливает вода. Потоп. После людей начинается потоп. Прорывает канализацию. Выделяется метан. Газ. Легковоспляменяемый. Взрывы. Горят леса. Как ты думаешь, кто гасит пожары? Волки, что ли? — Он покончил с едой и теперь энергично размахивал руками. — А потом смотри, на атомных электростанциях — там ведь уран. Если его не охлаждать, этих отходов...
Зузанна прервала его.
— А знаешь, в окрестностях Чернобыля появились такие виды животных, которые считались вымершими? А все потому, что там нет людей.
Он подозрительно посмотрел на нее.
— Откуда знаешь?
— В интернете прочитала.
— Это необязательно правда.
— Да, необязательно.
— Тараканы скопытятся от холода, — продолжал он, как бы торгуясь с ней.
— Это необязательно правда.
Он ничего не ответил. Принял свою характерную позу — руки на краю стойки, будто собирался оттолкнуться от нее и встать.
— Представь себе, — сказал он после паузы, кивнув головой на улицу, — что всего этого могло бы не быть. Никаких тебе тротуаров, улиц, ничего. Одна, как говорится, земля. Плющ...
— Не представляю, — искренне сказала Зузанна. — Ты читал это? — она вынула из сумки небольшую книжку в обложке цвета компоста. Название, написанное узенькими высокими буквами цвета экрю, звучало «No Future»*.
— Это по-английски, — ответил он.
— Нет, это по-польски, только заглавие оставили, чтоб универсальнее было.
— Время, — заявил Рафал, — это предрассудок.

* * *
Стюардесса забрала поднос с булкой и остальными отходами. Упаковка из полимерной пленки, точно гроб, немного удлинит время гумификации булки. Она потянулась к сумке и вытащила из нее распечатанные материалы. Кроме фотографа и художника по цифровой живописи, Рафал присмотрел себе еще и девушку, Дору Илиопулос, двадцать три года. Она делала коллажи из нарезанных газетных полосок и всевозможных мелких предметов: заколок для волос, пружинок от шариковых ручек, перьев, засушенных листьев и цветов, клочков материала, кусочков бечевки, рыболовных крючков. Иногда она что-нибудь дорисовывала — акварелью или мелками. В результате получались удивительные композиции, довольно изящные, почти кружевные, а в то же время — зловещие, может, из-за комбинации твердых элементов и мягких. В этом подразумевалось насилие. Да нет, тут дело не в этом, во всяком случае, не только в этом. Все эти абстрактные пейзажи были самим совершенством и — она подыскивала в мыслях подходящее слово — подлинны. Вот именно. Зузанна не понимала, в чем тут фишка, но в этих работах не было ничего, в чем можно было бы усомниться. Просто талант, подумала она и почувствовала легкий укол зависти.
Потом вернулась к цифрам. Художник, молодой парень, звали его Антонис Рапи, крайне заинтриговал Рафала. Он не рисовал ничего, кроме этих вот последовательностей цифр. Она внимательней пригляделась к фотографиям: вне всякого сомнения, резкость была плохой — на дорогой бумаге это выглядело довольно глупо. Она выбрала одну, менее размытую, поднесла к глазам. И тут же их закрыла — было ощущение, будто кто-то посветил ярким светом прямо ей в глаза. Странно. Спустя минуту она подняла веки и взглянула на фотографию — на сей раз издалека. Что-то необычное произошло с фактурой бумаги. Эффект trompe l’oeil*? Нет, она видела только эти числа. Извивающиеся последовательности чисел. Может, что-то с глазами? Это, наверно, от усталости, подумала она. И поняла, что нужно встать, размять ноги, пройтись.

Хорошо, что туалет был свободен. Зузанна вошла в маленькое пластиковое помещение и села на закрытый унитаз. Болела голова, вернулось знакомое беспокойство, но появилось кое-что еще — бурным потоком нахлынуло множество образов. Это не был ее обычный фильм, это было внезапное вторжение иного мира, иного времени в ее время. Появились какие-то сценки из прошлого, со старых фотографий, но были и такие, которые она ни с чем не ассоциировала. Одна за другой, как молниеносный показ слайдов. Она встряхнула головой. Ей почудилось, будто кто-то в ней внезапно что-то разблокировал и захлестнул сознание данными, о существовании которых она ничего не знала. Это, наверно, от усталости, снова подумала она. Самолет затрясло, видно, попал в зону турбулентности. Держась за стены, она встала. Открыла воду. Тщательно ополоснула лицо. Взглянула в зеркало — под глазами синяки. Выглядела ужасно.
Малышка давила муравьев. На ней были красные сандалики, из них выглядывали круглые пальчики с маленькими очень грязными ноготками. Малышка методически уничтожала своими пухленькими ножками маленькие создания — всякий раз, когда сандалик опускался на бетон, он сразу убивал их по нескольку штук, бах, бах. Уничтожение происходило на ступеньках большого дома, муравьи явно проложили там свой путь. Малышка предавалась своему занятию в полном молчании и была им так поглощена, что не услышала скрипа входных дверей — только появление на бетонных ступеньках огромной тени дало ей понять, что это мать. Она догадывалась, что забаве пришел конец, поэтому ускорила темп: бах! бах! бах! Разбегающиеся черные точки навсегда завершали свой бег. «Перестань!» — крикнула особа, отбрасывающая тень. «Так нельзя!» Прежде, чем мать схватила ее за ручку и потянула за собой в дом, малышка успела топнуть еще два раза. Она совсем недавно научилась ходить и, следуя за матерью, раскачивалась, как уточка, из стороны в сторону.
Возвращаясь на место, она попросила у стюардессы стакан воды, выпила стоя и попросила еще. Сидящий рядом с ней пассажир встал, чтобы ее пропустить, и посмотрел на нее с тревогой. Зузанна успокоила его жестом, мол, все уже в порядке. Она протиснулась на свое место, уселась в кресло, оперлась головой о стекло и закрыла глаза.
Девочка лежала в кроватке, плотно укутанная одеяльцем с красными и синими мухоморами. Она прижимала к себе маленькую пластмассовую куколку с очень жесткими, смотрящими в разные стороны волосами. В кафельной печке бушевал огонь, и чудилось, будто его сияние просвечивало сквозь щели между плитками. Время от времени в печи что-то стреляло, тогда она пугалась и натягивала одеяло на голову.
Из соседней комнаты доносились приглушенные голоса родителей. «Я не переживу очередную зиму у черта на куличиках,», — сказала мать. Девочка сжалась под одеялом. «Вся жизнь пройдет в ожидании лучшего», — сказала мать. Девочка не хотела этого слышать, тем не менее слышала. «Кто пас коров, тот навсегда останется пастухом», — сказала мать. В ее голосе звенел металл. «Я родила тебе ребенка», — сказала мать. «Моя мать родила семерых», — ответил отец. «Не плачь», — сказала девочка кукле. «Сейчас же перестань выть».

* * *
Это было его любимое место. Его кислород. Стены в психоделические узоры, искусственный свет, в туалетах ультрафиолет, зубы и белки глаз светились там неестественным голубым блеском, а музыка — каждый ее бит через ступни проникал внутрь тела, в живот, голову.
— Привет, — сказала Зузанна, бросая сумку на стоящий рядом стул. — Прости, что опоздала.
Она сняла плащ и повесила его на спинку стула.
— Принцессам можно и даже нужно опаздывать.
На нем была ярко-желтая рубашка. Две верхние пуговицы были расстегнуты, в вырезе поблескивала круглая серебряная висюлька с выгравированной стрелой. На столике стоял высокий запотевший стакан с содержимым голубого цвета.
— Что-то не похоже, чтоб это можно было пить.
— Это амброзия в наичистейшем виде. Молекулярный нектар. — Он отпил глоток. — А-а-а! — испустил он крик души, поднимая вверх сжатый кулак. — Это сила для каждой клетки моего организма, видишь этот организм? — он сделал вид, что напрягает мышцы. — Видишь, Принцесса? Хочешь такой же? Не организм, а нектар. Официант! Где официант?
— Успокойся, — сказала Зузанна, давясь смехом. — Я закажу себе пиво. Твое питье напоминает жидкость, которую используют в холодильнике для охлаждения.
— Природа-культура! Ты вот любишь мать-природу, а ее уже и в помине нет, нет и природы-культуры, ты об этом не знала? Теперь говорят «самоорганизация». Знаешь, что капсомеры* вирусов путем самосборки образовывают оболочку, защищающую ДНК? Материя создает биоматериалы, из которых построены живые организмы — и он снова показал на себя — потому что она так захотела. Такой у нее, прошу прощения, гребаный каприз. Или ведьмины круги. Ты что-нибудь слышала о ведьминых кругах? Ты ведь, без обид, из деревни, наверняка слышала. Но это еще не все. Возьми последовательность чисел. Деньги, к примеру. Тут настоящая мистика. Что такое деньги? Ты знаешь, что такое деньги?

— Подожди, я пойду в бар.
— Деньги — это числа. Это шелестящие последовательности чисел. — Он воздел руки и начал медленно их опускать, шевеля пальцами. — Это цифры. Символы.
— Подожди, — решительно сказала Зузанна.
— Ладно, окей, окей.
Она подошла к бару. Музыка не была слишком громкой, но вибрации расходились по полу, стенам, как во время землетрясения. Ожидая своей очереди, Зузанна стала легко покачивать бедрами. Может, так будет легче. Может, лучше позволить этому странному ощущению проникнуть в себя, а не сопротивляться ему. Поддаться. Она заказала пиво.
Иней растаял, по стакану с наполовину выпитым голубым напитком стекали небольшие капельки воды. Рафал смотрел прямо перед собой невидящим взглядом.
— Я такую книжку недавно читал об эзотерике, — сказал он, когда Зузанна вернулась к столику.
— Об эзотерике, — повторила она.
— Понимаешь, то, что ты видишь, — он посмотрел на свою ладонь, — то, что ты видишь, это еще не все.
Как раз это, пожалуй, очевидно, — подумала Зузанна, но не прокомментировала. Она знала: когда Рафал в таком состоянии, прерывать его бессмысленно.
— Например, путешествия во времени. Они возможны. Дело за techne.
— Ты говоришь по-гречески, — пошутила она, но он этого не заметил.
— А решения найдутся, — продолжал он. — Главное тут — знание. Надо знать. Люди делятся на тех, кто знает, и тех, кто не знает.
— Кто знает что? — рискнула она спросить.
— Некорректный вопрос, — ответил он. И отпил глоток голубого напитка. — Слово «знать», — он оперся ладонями о столешницу, — ни к чему не относится. Речь идет о состоянии ума. О свете.
Зузанна обхватила ладонями стакан с пивом. Там, где кожа касалась холодного стекла, она явно чувствовала вибрации. В этой музыке было нечто большее, чем звуки. Что-то, что проникало в организм вне ее сознания. Как вирус.
— Все взаимосвязано. Возьми, к примеру, легкие: почему они так похожи на деревья? Потому что разветвляются. То есть разветвляются бронхи. У них есть ветки. А теперь замени слово «валун» на другое — «инвестиционный горизонт».
— Не догоняю.
— Фракталы*, — пояснил он. — Локальный хаос или глобальный порядок.

— Ты хорошо себя чувствуешь?
Ей показалось, будто что-то засасывает ее. Свет. Музыка. Шум. Будто она оказалась в недоступном простому глазу пузыре. Голос Рафала доходил до нее откуда-то извне и становился все более низким.
— Я чувствую себя просто о-фи-ген-но, Принцесса. Есть мощь, есть свет, — ответил он.
— Закажем еще. — Ее голос тоже звучал как с того света.
Рафал встал и направился в сторону бара. На паркете образовалась толчея. Люди раскачивались в ритм трансового бита, каждый в своем пузыре.
— Але! — крикнул Рафал кому-то, кажется, тому, кто как раз вошел.
Она вытащила из сумки телефон. Эсэмэска от матери: «Все ОК? Я звонила, почему не отвечаешь?» Странно как-то думать о матери в этом месте. «Пью с приятелем пиво», — ответила она. Рафал вернулся со стаканами, но не сел напротив Зузанны. Он разговаривал с человеком, которого встретил по дороге. Она не могла сосредоточиться на том, что он говорит. Его голос сливался с музыкой. Она выпила еще немного пива, а потом собрала свои вещи и сквозь сутолоку тел стала пробиваться к выходу.
— Пока, Принцесса, — прокричал Рафал ее спине.
Она не обернулась, только подняла руку, услышала, мол.
Странно вновь оказаться на улице. Дышать холодным воздухом было трудно. Легкие, фракталы. Ее тело все еще заполняли вибрации. Лишь спустя минуту она надела плащ. На небе висел молодой месяц. Казалось, он вот-вот упадет. У выхода в клуб стояли, покуривая сигареты, два симпатичных паренька. Ни с того, ни с сего Зузанна подумала, что они могли быть ее сыновьями.

* * *
Девочка вбежала по бетонным ступенькам. «Мама!» — закричала она, — «появились!» Мать сидела за кухонным столом в халате с аляповатыми узорами. «Кто?» — спросила она уставшим голосом. «Крокусы, пойдем, покажу». Мать набросила пальто на халат, всунула ноги в резиновые сапоги. Пошли за дом. Под деревянной стеной с окном, забитым новыми досками, росла семейка крокусов. «Мама, посмотри», — повторяла девочка, — «эти будут фиолетовые, а эти — желтые», — показывала она пальцем набухшие продолговатые утолщения. «Что правда, то правда», — сказала мать. Она улыбалась одними глазами — были они большие и светлые, иногда серые, а в другой раз зеленые. Сейчас — зеленые. Прядка светлых волос упала ей на лоб, она убрала ее и заправила за ухо. «Ты самая красивая на свете» — сказала девочка матери и со всей силы прильнула к ней. Мать взъерошила дочерние волосы и прижала к себе маленькую головку. «А кто это так ко мне прилип?» — спросила она. «Прилипала», — промурлыкала девочка ей в живот и захохотала. «Рыба-прилипала, мамочка». Мать громко рассмеялась. «Ах, уж эти книжки по биологии», — сказала она. «Я прилипала» — повторила девочка, — «рыба-прилипала и не отлипну от тебя».

* * *
Светлая зелень мелких листочков на деревьях заставила Хелену подумать о новом платье. В воздухе чувствовался легкий аромат цветущих фруктовых деревьев. Она закончила работу раньше обычного и теперь направлялась на автобусную остановку. Больница находилась в другом городке, в получасе езды на автобусе. Особо торопиться нужды не было никакой, вот она и бросала взгляд то на листочки, то на белые цветы на растущих еще кое-где кустах мирабели. С утра шел дождь, а сейчас вышло солнце. Плащ она не надела, а перевесила через плечо. Каждый год в конце концов наступал тот день, когда можно было выйти на улицу без плаща или куртки. Будучи ребенком, она всегда его праздновала и теперь тоже не могла не чувствовать радости — хотя уже, может, и не пристало.
По дороге она зашла в магазин. Купила немного фруктов, сок в картонных коробочках, печенье — дежурный больничный набор. Ее мать, вечно такая независимая, с трудом принимала эти дары, поскольку в ее глазах это было чем-то вроде капитуляции перед собственной дочерью. Хелена не терпела материнского упрямства, но сейчас всяческие проявления привередничанья ее радовали. Подумав, она купила еще и шоколадки.
— Хорошо выглядишь, — соврала она, едва лишь войдя.
Покоящаяся на большой белой подушке, мать выглядела, как садовый гномик.
— Теперь в этих больницах, — сказала она, пропуская комплимент мимо ушей, — совсем не так плохо.
Хелена начала вынимать из сумки продукты и складывать их на тумбочке.
— Сядь, посиди, — попросила мать. — Вечно куда-то торопишься. И зачем ты мне всего этого понатаскала?
— Чтобы тебе было приятно, — с улыбкой ответила Хелена.
Она присела на краешек кровати. Ладони матери, лежащие рядышком на одеяле, были синими от уколов. Хелена отвела взгляд. Не соседней койке крепко спала молодая женщина, наверняка не старше тридцати лет.
— Целиком ей матку вырезали, — тихо объяснила мать, заметив, что дочь приглядывается к ее соседке, — вот она теперь и спит все время.
— Устала, наверно, после операции, — в растерянности сказала Хелена.
— Да. — Мать сплела пальцы. — Знаешь, меня отсюда переводят.
— Я еще не успела поговорить с врачом. — Голос Хелены слегка задрожал.
— Перенесут на онкологию, — спокойно сообщила мать.
— Я потом поговорю с врачом. — Хелене показалось, что слова, которые она проговаривает, сделаны из чего-то такого густого, что прилипает к небу и зубам.
— Отвезут на скорой помощи. В Варшаву.
— Аж в Варшаву?
— Ну, а куда же? Это ведь не так далеко.
— Как же я тебя буду навещать? — некстати спросила Хелена.
— Так это ведь долго не протянется.
— Конечно же нет. — Разговор все еще давался Хелене с большим усилием.
— Никто не знает, что будет, — сказала мать. — Не о чем и говорить. — Она махнула рукой.
— Все будет хорошо, — заверила ее Хелена. — Я сейчас поговорю...
— Ты мне лучше скажи, — перебила ее мать, — как там дети? Ты у отца была? А у Полесяковой?
— Регулярно хожу. Раз в неделю обязательно туда загляну. Может, на будущей...
— Нет, детей сюда не приводи. А маленькую тем более. Подожди. — Она полезла в тумбочку и протянула конверт. — Держи. Это для Павла.
— Что это?
— Пара грошей. Ему на день рождения...
— Через месяц!
— Ну и что? Дай ему, пусть себе что-нибудь купит. Или на телефон бросит деньги. Ну, бери.
Материнская рука дрожала. Хелена взяла конверт и сложила вдвое.
— Мама, — сказала она. — Ты упряма, как осел.
Мать закрыла глаза.
— У меня ничего не болит, — пробормотала она. — Только в голове шум какой-то. Наверно, от лекарств.
— Мама...
— Оленька в платьице ходит? — спросила мать, не открывая глаз.
— Да. — Хелена сжимала конверт. — Она бы ходила в нем, не снимая. Придется тебе сшить еще одно.
— Что будет, то будет, — сказала мать.
— Я еще поговорю с врачом...
— У меня ничего не болит, — повторила она. — Только шум в голове.
Хелена спрятала конверт в сумку. Двумя руками охватила ладонь матери.
— Кажется, я немного вздремну. — Материнская ладонь слегка дрожала.
— Поезжай-ка домой, Хеленка, — сказала мать, не открывая глаз.

* * *
Зузанна вынырнула из дремоты. Головная боль прошла, чувствовала она себя намного лучше. Это все от усталости, подумала она. В глубине души она пообещала себе: по возвращении пойдет на несколько дней в отпуск и выспится за все времена. А, может, наконец, начнет бегать. У нее уже и обувь припасена. Да, наконец-то возьмется за себя. Турбулентность закончилась, самолет гудел равномерно, как автобус. Она взглянула на мужчину в костюме: тот что-то писал в блокноте.
Она открыла книгу и продолжила чтение: «Вплоть до позднего модерна будущее человечества казалось неограниченным. Человека более ранней эпохи ужасала безмерность времени, его потенциальная бесконечность. Вымыслы о конце света позволяли ему освоить время, давали право на существование теологического способа мышления как об отдельно взятой жизни, так и о жизни целых сообществ. Апокалипсис — кому-то это может понравится, а кому-то нет — является фикцией. Поэтому мы не поверим в его существование до самого последнего конца — даже тогда, когда он станет фактом».

* * *
Хелена открыла дверь номера 317 и оторопела. Она уже многое повидала, но такое видела впервые. Постель с двух кроватей — а это был двухместный номер — лежала на полу. Одеяла сложены пополам и скатаны в два больших валика, вокруг валиков лежали подушки, покрывала тоже валялись на полу. Она медленно вошла в номер. Чувствовался слабый запах, чуть похожий на тот, что в костеле, — ладан. Она огляделась. На ночной тумбочке в чашке с надписью АФИНА оставался огарок свечки. Она взяла чашку. Надо вымыть. Вошла в ванную. Полотенца лежали на полу, рядом с ванной в другой чашке была другая свечка. Она выбросила огарки в корзину и стала выковыривать воск. Он приставал к пальцам, забивался под ногти. Она налила в чашку горячей воды, воск растопился, но все еще не отставал от стенок чашки. Она почувствовала, как нарастает злость. Она теряет время. Руки дрожали. А впереди столько работы. И мать. Когда после последнего посещения она разговаривала с врачом, он сказал, что дела плохи. Нет надежды на «окончательное выздоровление». Что это значит: «окончательное выздоровление»? Чашка, уже почти чистая, выскользнула из рук, ударилась о край умывальника и упала на пол. Разбилась в дребезги. Дрожащими руками Хелена стала собирать осколки. Надпись АФИНА раскололась на три части. Осколки она выбросила в корзину. Надо еще вычистить вторую. Надо еще разобрать это место культа, проветрить номер, и еще то, и то, и то.