Новая Польша 2/2018

Польский битник

Яцек Подсядло (фото: East News)

Современную польскую поэзию невозможно представить без Яцека Подсядло, и дело даже не в том, что среди любителей словесности это имя стало культовым чуть ли не четверть века тому назад. И даже не в том, что поэт постоянно меняется, совершенствуя свой авторский голос, время от времени уходя «под радар», исчезая из поля зрения читателей и критиков, чтобы вернуться с абсолютно новой поэтикой. Просто Подсядло такой один — и его исключительность оплачена не только стихами, но и жизнью.

Родившийся в 1964 году, Яцек Подсядло по праву слывет одним из самых непредсказуемых персонажей польского литературного мира. Его независимость и эксцентричность многими ошибочно принимаются за литературную стратегию. Легче всего сказать, что Подсядло и в творчестве, и в жизни успешно эксплуатирует романтический образ поэта-бродяги, ориентируясь на американских битников и хиппи, а в польской культуре — на Эдварда Стахуру. По сути, так оно и есть, вот только этот привлекательный образ — отнюдь не литературная маска, а подлинное лицо поэта.

Дебютный сборник Подсядло «Идеальное несчастье» вышел в 1987 году, еще в ПНР, и был слегка обкромсан цензурой. Возможно, стойкая антипатия к любому начальству зародилась у поэта еще тогда. Жизнь Подсядло можно с уверенностью назвать «повестью о настоящем человеке» — в юности поэт работал на заводе, потом на стройке, а когда ему все это надоело, бросил работу и целых пять лет бродяжничал. Литературный успех пришел к нему, когда у Подсядло даже не было постоянного адреса. Поработал поэт и в журналистике, вел передачу на «Польском радио» в Ополе, писал довольно едкие фельетоны для газеты «Тыгодник повшехны», с которой был вынужден в итоге расстаться из-за нежелания идти на компромиссы с редакцией. Его опыт и настроения тех лет очень точно отражены в его стихах:

 

Еще придет за нами ангел с воздушной трубой. Сделает так, что в один прекрасный день нас попрут с работы.Отберут наши квартиры.Уйдут от нас жены.Будут твориться страшные вещи.И мы снова станет свободными.

 

За эти годы у Подсядло вышли книги «Аритмия» (1993), «Собрание стихотворений» (1998, 2003), «И я побежал в эту мглу» (2001), «Сквозь сон» (2014) и многие другие, поэт стал лауреатом престижнейших литературных премий, в частности, премии фонда Костельских (1998), премии Чеслава Милоша (2000), премии «Силезиус» (2015, 2017) и премии Виславы Шимборской (2015). Однако автору и его лирическому герою удалось не предать идеалы своей анархистской юности (еще в студенчестве Подсядло, которого невозможно не заметить в толпе из-за его шевелюры, заплетенной в растафарианские дреды, сотрудничал с пацифистским и экологическим движением «Свобода и мир») — государство и его институты, массовые спектакли и общественные ритуалы по-прежнему вызывают у поэта лютую ненависть. Оказавшись в прошлом году в финале литературной премии «Нике» со сборником «Волос Брегета» (отмеченным вроцлавской поэтической премией «Силезиус» за лучшую книгу года), Подсядло на церемонию вручения не явился, и диплом финалиста за него получал его близкий приятель, профессор Павел Прухняк. Да и в своих стихах поэт часто декларирует анархистские и пацифистские взгляды.

Стихи Подсядло — это жесткая и часто парадоксальная лирика о любви и свободе. Эмоции в них то бьют через край, то утихают, погружая читателя в медитативное состояние, метафоры оригинальны и изобретательны, а благодаря характерному узнаваемому ритму большинство стихотворений читается на одном дыхании. Тематический диапазон бунтаря и нонконформиста Подсядло широк — от эротики до политики (и обратно). Важные мотивы его творчества — Любовь и Дорога (именно так — с прописной буквы), и это роднит его с поэзией американских битников, в первую очередь, Аллена Гинзберга (так же как образ жизни Подсядло вызывает прямые ассоциации с Нилом Кэссиди, героем культового битнического романа Джека Керуака «На дороге»). Некоторые критики отмечали в его стихах влияние и барочной поэзии, и польской Новой волны (особенно Станислава Баранчака), и поэтов нью-йоркской школы, в частности, Фрэнка О’Хары — последнее было довольно характерно для поколения нынешних живых классиков польской поэзии, объединившихся в начале 90-х годов прошлого века вокруг журнала «бруЛион» («чернОвик»), а Подсядло как раз был одним из них. Но уже к началу «нулевых» стало ясно, что все эти влияния поэт, как и положено крупному художнику, перерос.

Петр Сливиньский справедливо заметил, что поэзия для Подсядло — это разновидность партизанской борьбы против культуры, которая соблазняет писателя мгновенной славой, а затем унижает равнодушием. Противопоставление поэзии и культуры здесь очень важно, поскольку для таких поэтов, как Яцек Подсядло современная культура — это в значительной степени культура потребления, с которой они не хотят иметь ничего общего, в первую очередь из-за ее тотальной неискренности. Стихи же Подсядло составляют очень искренний лирический дневник, и тональность у этого дневника весьма исповедальная, сумеречная, почти ночная (как тут не вспомнить Герлинга-Грудзинского с его «Дневником, написанным ночью»?).

Но самое главное в поэзии Подсядло — это отвага предельно индивидуального высказывания. Иосиф Бродский не случайно замечал, что поэзия учит нас частности человеческого существования — иными словами, превращает человека из послушного винтика исторической необходимости в личность с «лица необщим выраженьем». Собственно, смысл человеческой жизни в том и состоит, чтобы стать самим собой, состояться как неповторимая индивидуальность — и поэзия нам в этом первая помощница. Так что не будет большой натяжкой сказать, что благодаря Яцеку Подсядло в Польше по-прежнему читают стихи, и читают взахлеб. Ибо он ненавязчиво, почти уже на невербальном уровне (как это удается, наверное, только старым джазменам) учит читателя быть свободным, быть собой. Подсядло смог вывести польскую поэзию из некоторого оцепенения, в которую ее погрузили талант и харизма Милоша и Шимборской. И хотя он действительно аутсайдер, каких мало, все-таки прав Петр Кемпинский, однажды заметивший: «Подсядло искал свое место на обочине польской литературы. И нашел его — но не на обочине, а в первых рядах».