Новая Польша 5/2011

МАРИЯ КОШУТСКАЯ. ГОДЫ ПРОТИВОСТОЯНИЯ

Светлой памяти незабвенной Целины Будзинской,

от которой я впервые услышала имя Марии Кошутской

...Произведенной проверкой установлено, что Костшева была арестована в числе других польских политэмигрантов по преступному указанию врага народа Ежова, согласно которому арестовывались все (выделено мной. — А.Г.) поляки, прибывшие в СССР из Польши, несмотря на отсутствие на них материалов, свидетельствующих о их преступной деятельности.

К арестованным по этому приказу лицам применялись меры физического воздействия и от них добивались вымышленных показаний.

Из заключения зам. начальника 1 отделения 1 отдела следственного управления Комитета госбезопасности при Совете Министров СССР майора Попова в реабилитационном деле Костшевой Веры Карловны. 9 марта 1955 г.

Я сочла необходимым начать с такого длинного эпиграфа, потому что иначе я не могла бы позволить себе ссылаться на обвинительные показания ее товарищей (а иногда и друзей) против нее. Конечно, все знают теперь, что в КГБ практиковались пытки, но выдержка из очень раннего, едва ли не самого первого, официального реабилитационного дела по польской компартии с подтверждением этого факта и со словами «все поляки, прибывшие в СССР» все равно производит, по-моему, сильное впечатление.

В декабре 1993 г. в Польскую комиссию «Мемориала» в Москве пришло письмо Ольги Кошутской с просьбой «разыскать дело и сообщить мне все данные, а также дату смерти и место захоронения моей родственницы Марии Кошутской (псевдоним Вера Костшева)».

Тогда же я и занялась поисками следственного дела Марии Кошутской (Веры Костшевы). Поиски длились два года. Из нескольких ведомств, в которых должны были быть (и как выяснилось позже, и были) сведения о следственном деле и само дело, я получала ответы, что «каких-либо сведений об аресте, судимости и месте хранения архивных материалов на Кошутскую (Костшеву) Марию Карловну не получено». И только через два года, в конце 1995 г., я получила из архива ФСБ ответ на мой повторный запрос, что дело находится у них. Сначала мне прислали выписку из дела в несколько строк. Но в это время у меня уже была доверенность Ольги Кошутской на просмотр дела, и я, сославшись на ст.11 закона Российской Федерации «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991, потребовала, чтобы мне показали дело. Что и произошло. Дело мне выдали, я его досконально изучила и в значительной степени переписала от руки (ксерокопии родственникам выдаются на официальные материалы следственного дела, но не на показания свидетелей и не на очные ставки). Прочесть я не смогла «закрытые» (а проще говоря, прошитые грубыми белыми нитками) страницы, которых оказалось немало. Про них мне объяснили, что они касаются «шпионской деятельности» Кошутской как работника Коминтерна. Да, да — опять шпионской деятельности, как на следствии, — только тогда, в 1937 г., ее обвиняли в работе на 2-й отдел польского Генерального штаба.

Впервые имя Марии Кошутской я услышала в Варшаве в 1990 г. от Целины Будзинской. Потом слышала от разных людей не один раз. Меня поразило, что в тогдашней крайне антикоммунистической Польше люди, которые о ней говорили, (некоторые из них положили на стол в парткомах свои партийные билеты в день введения в Польше 13 декабря 1981 г. военного положения) вспоминали о Марии Кошутской, многие годы члене Политбюро довоенной польской компартии, не только с уважением, но и с восхищением. О ней рассказывали легенды — во всяком случае тогда мне, москвичке, казалось, что это легенды.

Читая следственное дело Марии Кошутской, обвинения, которые выдвигали против нее ее товарищи по партии (напоминаю эпиграф к моей работе), я постепенно начала понимать, что не всё в них — ложь. Конечно, абсолютная ложь, полная фантасмагория — основное обвинение, связь с ПОВ — Польской Организацией Войсковой, созданной Пилсудским в 1914 г. и прекратившей свое существование на территории Польши после объявления независимости, а на территории СССР действовавшей, возможно, до 1921 или 1922 года.

Фальшивка — «дело ПОВ», созданное НКВД в 30-е годы, по которому обвинялись, были арестованы и расстреляны тысячи поляков или людей, связанных с Польшей, по всей территории СССР, в том числе почти все польские коммунисты-эмигранты, достаточно хорошо известно. Ничего особенно нового следственное дело Марии Кошутской для «дела ПОВ» не дает. Кроме, конечно, большого количества упоминаемых имен и обстоятельств, при которых эти люди «вербовались» и «функционировали». О «деле ПОВ» уже писали, в том числе и в «Карте» (Karta. 1993. №11), и я не буду повторяться.

О самой Марии Кошутской в Польше имеется литература, изданная главным образом в 60-е и 70-е годы (помимо коммунистических изданий 20-х и 30-х годов, в которых печатались ее статьи и некоторые речи). Сошлюсь на главные издания.

Koszutska Maria. Pisma i przemоwienia. T.1-3. Warszawa, 1962.

Kasprzakowa J. Maria Koszutska. Warszawa, 1988.

В книге Каспшаковой использовано и цитируется большое количество документов из архива ЦК ПОРП — главным образом это копии документов фонда Коминтерна, хранящегося в ЦХИДНИ, которые по просьбе ЦК ПОРП были переданы им в 1957 году. Круг использованных мною документов шире: за время после выхода книги сделались открытыми новые источники, я широко использовала документы на русском языке, бывшем основным языком Коминтерна, и привлекала для своей работы не только речи и высказывания Марии Кошутской, но и многочисленные заявления, тезисы, речи, статьи ее оппонентов, которых так много было в ее жизни.

До дела Кошутской я никогда не думала, что мне придется научно, документально изучать историю польской компартии. Но, читая ее следственное дело, повторяюсь, я поняла, что не всё в нем — фальсификация. То есть, конечно, фальсификация — то, как факты использовались, как они освещались, но сами факты были. Особенно это прозвучало в обширных показаниях Виктора Бертинского (Житловского) 1 августа 1937 г. (выписка из протокола допроса). Излагая основные факты истории КПП с момента ее организации и до 1936 г. (иногда путая даты событий и последовательность фактов), Бертинский приписывает Марии Кошутской и некоторым ее коллегам по партии то, что тогда — в 1937-м — звучало страшным обвинением, а теперь воспринимается с интересом и уважением. Это линия постоянного противостояния этих людей диктату Коминтерна (Зиновьева, Бухарина, Сталина), установкам, всё более противоречившим их взглядам. И для того, чтобы понять, что было на самом деле, мне и пришлось заняться историей КПП и просмотреть огромное количество (сотни папок) документов.

Впрочем, то, чем я занималась, это не только (а может быть, и не столько) история польской компартии и вообще Польши, сколько и история СССР. В 1930 г. в собственно Польше было 3310 членов КПП, в компартиях Западной Украины и Западной Белоруссии — еще около двух тысяч. То есть ничтожная часть населения страны. Влияние КПП опиралось, конечно, на влияние СССР, и историческая эволюция КПП определялась эволюцией СССР и мирового коммунистического движения к тоталитаризму. Именно этому и старалась, но не смогла противостоять Мария Кошутская.

Мария Кошутская родилась в 1879 г. в помещичьей усадьбе своего отца в Глувчине около Калиша. Уже эта обычная фраза неожиданно требует комментариев. Я знаю, что в Польше считают, что Мария Кошутская родилась 2 февраля 1876-го. Знаю, что в 1976 г. отмечался ее столетний юбилей, было напечатано о ней несколько статей в разных журналах. В запросе Ольги Кошутской также написано, что Мария родилась 2 февраля 1876 г. Но передо мной два ее собственноручных документа — рукописная автобиография, написанная 10 апреля 1925 г., и анкета арестованного в следственном деле 1937 года. Первый начинается словами, «Я родилась в 1879 году», а в анкете на вопрос «год рождения» ответ «1879». Что это? Желание женщины быть моложе? Коминтерновская конспирация? Вера Костшева не должна была родиться в один год с Марией Кошутской? Очевидно, так.

Дочь небогатого помещика, первые годы Мария жила в отцовском имении, потом была отдана в известный тогда варшавский пансион Генрики Черницкой, а после его окончания прошла годичные курсы в Сорбонне, диплом которых давал право стать школьной учительницей. По окончании этих курсов вернулась в Польшу и поселилась в Лодзи — городе польского капитализма, где, наверно, легче всего было увидеть богатство одних и нищету других и проникнуться идеями социализма, пропаганде которых, борьбе за которые и борьбе против извращения и фальсификации которых, так как она их понимала, она и отдала свою жизнь.

Ее педагогическая и революционная деятельность начались одновременно — в 1900 году. Осенью 1902 г. она стала директором школы в Лодзи и в том же году — членом Польской социалистической партии (ППС). Молодая, воспитанная, образованная и очень красивая девушка (о чем говорили почти все знавшие ее и что видно на фотографиях), дочь польского помещика, она вступила на тот путь, который на рубеже веков привлекал многих представителей польской и русской интеллигентной, в том числе дворянской, молодежи. Почти сразу начались репрессии. Первый раз она была арестована в начале 1903 г. и освобождена под залог. Социалистическая ее деятельность продолжалась (работала в селах под Варшавой), и в 1904 г. она была снова арестована и административно сослана (в документе Архангельского губернского жандармского управления сказано: «На основании Высочайшего повеления, последовавшего 28 апреля 1904 г.») на 3 года в Архангельскую губернию, где ее поселили в Холмогорах. В моем распоряжении находятся копии двух документов, хранящихся ныне в Государственном архиве Архангельской области, подтверждающие эти сведения1.

В Холмогорах Кошутская прожила недолго. Уже осенью 1904 г. ей удалось бежать. Начинается нелегальная жизнь профессионального революционера: член Варшавского комитета ППС, она снова была арестована в начале 1906 г., освобождена под залог, а дело передано в военный суд. Она активно боролась за образование ППС-Левых, после раскола стала членом окружных комитетов Лодзи и Домбровского района, а с конца 1907 г. — членом ЦК ППС-Левых. В русской Польше жить ей было уже невозможно, и с 1908 г. она — в Кракове и Вене. Редакционная работа и руководство заграничным бюро ЦК ППС-Левых. Краткое пребывание в России в 1912 году. Снова Краков, после начала войны — работа в Домбровском районе в Лодзи, нелегально Варшава.

Независимость Польши встретила радостно, всегда оставалась сторонником национальной независимости Польши, много писала об этом. За что ее бесконечно поносили, обвиняя то в «пэпээсовском национал-кретинизме», то в польском «великодержавном шовинизме». Ее оппоненты считали, что национальный вопрос для коммунистов — это часть вопроса о власти: какая позиция выгодна в данный момент для завоевания власти, той и надо придерживаться. Это называлось, как мы знаем, «принцип большевистской целесообразности». Кошутская его старались не придерживаться.

В конце 1918 г. Мария Кошутская была членом Комиссии по выработке политической платформы компартии Польши, активно способствовала объединению ППС-Левых с социал-демократами и созданию единой компартии, членом ЦК которой была избрана на Первом (Объединительном) съезде КПРП в декабре 1918-го.

Начинается период коммунистической партийной, редакционной, теоретической работы — до 1921 г. в Варшаве (в январе 1920 г. она была арестована уже правительством независимой Польши, в декабре 1920-го — освобождена), потом — главным образом за границей. После IV конгресса Коминтерна (1922) она стала на некоторое время представителем КПП при ИККИ.

Эти пять лет ее жизни, от первого до второго съездов КПП, — годы, когда она еще могла свободно, не вызывая поношений, излагать свои взгляды и следовать им в своей практической работе. Кульминацией этого периода, а может быть, и всей ее жизни, был второй съезд КПП, состоявшийся в Болшеве под Москвой 19 сентября — 2 октября 1923 года. Им руководил тогдашний ЦК КПРП — Кошутская, Барский, Бранд (Генрих Лауэр) 2, Прухняк. В официальных документах съезда Марии Кошутской и ее соратникам удалось изложить свои взгляды на основные задачи и деятельность компартии Польши (тактика единого фронта, способы решения национального и крестьянского вопросов). Этих решений им не простили до конца их жизни.

Уезжая из Польши в конце 1921 г., Кошутская не предполагала, конечно, что покидает ее навсегда. Став в 1922 г. сотрудником Коминтерна, она сменила имя на псевдоним, на два псевдонима — Wera и Kostrzewa (Вера и Костшева, по-русски иногда Костржева), которые потом слились в один: Вера Костшева.

С самого приезда Кошутской в Москву и начала ее работы в Исполкоме Коминтерна проявляется линия ее противостояния официальной политике РКП(б) и Коминтерна. Уже в 1922 г. она пишет товарищам в Польшу о «терроре» в Коминтерне3. Письма, отражающие ее инакомыслие, я нашла в архивах Коминтерна. Дошли ли они до адресатов в Польше — не знаю. Недавно я прочла в еще не опубликованных воспоминаниях историка Коки Александровны Антоновной: «Сначала мама [ее мать, Софья Михайловна Антонова, — член РСДРП с 1904] была техсекретарем у Ленина на II Конгрессе Коминтерна, потом стала работать в секретариате Зиновьева... Ее поставили заведовать перлюстрацией писем коминтерновцев на родину: она давала читать письма известным членам партии, знавшим иностранные языки, на предмет обнаружения непозволительных сообщений. Поскольку в это время не жил ни один член партии, знавший китайские иероглифы, письма китайцев, по маминым словам, просто сжигались» 4.

Но особенно открыто и остро позиция тогдашних лидеров КПП, это противостояние проявились в письме пленума ЦК КПП в Президиум ИККИ (Зиновьеву) и в Политбюро ЦК РКП(б) 23 декабря 1923 года. В этом письме содержится резкая критика политики и тактики ИККИ в отношении руководства компартии Германии и событий 1923 г. в Германии и политики РКП в отношении Троцкого. Последнее было особенно криминально: в СССР заканчивалась партийная дискуссия с Троцким, Сталин бешено боролся за власть, и авторов письма обвинили в поддержке Троцкого. Это обвинение влачилось за ними до конца их партийной жизни и, конечно, фигурировало на следствии 1937 года. А на самом деле в письме говорилось:

«Разногласия внутри РКП и формы, в которые эти разногласия за самое последнее время вылились, вызывают в нас большую тревогу... В центр настоящего внутрипартийного кризиса в РКП выдвигаются разногласия между большинством ЦК и тов. Троцким. Мы знаем, что эти разногласия связаны со сложными проблемами хозяйственного строительства СССР. У нас нет достаточных данных и нет возможности судить эти разногласия в области экономической политики [выделено мною. — А.Г.]. Но мы знаем твердо одно: имя т. Троцкого для нашей партии, для всего Интернационала, для всего революционного пролетариата мира неразрывно связано с победоносной октябрьской революцией, с Красной армией, с мировым коммунизмом и революцией. Мы не допускаем возможности того, чтобы т. Троцкий оказался вне рядов вождей РКП и К.И. (...) Мы считаем также необходимым, чтобы на ближайшем пленуме ИККИ был поставлен в порядок дня вопрос о кризисе в РКП» 5.

Мы видим, таким образом, что пленум ЦК КПП, не вдаваясь в сущность разногласий между Троцким и Сталиным, не считая себя вправе вдаваться в нее, выступает лишь против сталинских методов полемики — «полемики» на уничтожение оппонента, с которой потом всю жизнь и до конца приходилось иметь дело Марии Кошутской, Барскому и другим польским и не польским коммунистам и не коммунистам. И против которых Кошутская неизменно и долго выступала. Это была одна из важных особенностей поведения коммунистки Марии Кошутской, делавшая ее непохожей (как и многое другое) на стандартный тип коммуниста, вначале, правда, особенно русского, а потом — и польского, и всякого. Этот пафос защиты свободы инакомыслия, защиты политических жертв большевизма, стремление удерживать противников на уровне идейной борьбы она сохранила почти (к сожалению, «почти», о чем ниже) до конца своей деятельности. Это можно было бы подтвердить множеством цитат из ее статей и речей. Ограничусь только двумя. Первая из ее достаточно известной речи на Польской комиссии V конгресса Коминтерна 3 июля 1924 года. «По поводу нашего выступления и критической оценки некоторых решений ИКИ тов. Зиновьев сказал нам уже давно: «Мы вам кости переломаем, если попробуете выступать против нас». Вы можете это сделать с легкостью. Хорошо знаете, что борьба с вами в этих обстоятельствах невозможна... Товарищи, сломанные кости в нашем Коминтерне сращиваются. Но я боюсь другого. Именно благодаря этой вашей особой привилегии [правящей партии и лидера мирового революционного движения. — А.Г.] опасны для вас не те люди, которым можно сломать кости по таким причинам, как нам, а те, у которых вовсе костей нет».

И через два года — снова и еще резче в речи на заседании Польской комиссии ИККИ 7 июля 1926 г. характеризуя метод полемики, «который товарищи хотели применять, который легче всего кажется, доступнее всего, чтобы массы таким образом убеждать, что партия стоит на правильной точке зрения, что всегда мы являемся, держа в одной руке окровавленную жертву правую, а в другой руке окровавленную жертву ультра-левую. Если бы большевизм правильно боролся с правым и ультра-левым уклоном, не таким образом, чтобы приносить жертвы, а таким образом, чтобы установить правильную оценку линии. На отрицательных лозунгах никогда не заострить сознание, а только притупить сознание можно. Мы уходим от вопроса заботиться о правильной линии, о правильных лозунгах».

Как мы знаем, это осталось гласом вопиющего в пустыне. Смерть Ленина и укрепление власти Сталина демонстрировали это не только в РКП, но и в компартии Польши, и во всем Коминтерне. До этого времени полемика, шедшая в КПП, приобретавшая иногда острые и резкие формы, все же оставалась взаимной критикой взглядов, полемикой в органах партийной печати и устных выступлениях. После письма декабрьского пленума ЦК КПП 1923 г. и ответа на него от имени ЦК РКП(б) Сталина она частично стала приобретать форму доносов в Исполком Коминтерна против «вождей», «верхушки», т.е. ЦК КПРП, избранного на II съезде партии. «Верхушка» — это прежде всего Варский, Костшева, Валецкий, Прухняк или «заграничное ЦК», как его называли на V конгрессе Коминтерна и после него — самые известные люди в компартии Польши, давние социалисты; которые в это время уже не могли жить в стране, где компартия была запрещена, а они были широко известны и жили, большей частью, в Москве.

И после ответа Сталина они не отказались от своей точки зрения. Это явствовало и из «Заявления польской делегации» 21 января 1924 г., и из статьи Костшевой «Хозяйственные и организационные вопросы в Российской партии», опубликованной в «Новом пшеглёнде» за январь 1924 года. Очень резко о борьбе Зиновьева с инакомыслящими в Коминтерне пишет она в письме в Польшу 4 января 1924 года.

Уже в феврале 1924 г. публично выступили их оппоненты в КПП. Были опубликованы тезисы «О кризисе в КПРП и о ближайших задачах партии», в которых ожесточенно критиковались и решения 2 го съезда, и, конечно, декабрьское письмо ЦК, и вообще вся деятельность руководителей ЦК КПП. Эти тезисы подписали четыре человека: Юлиан Лещинский (Ленский), Л.Домский (Генрих Стейн), Софья (Зоська) Осинская и Дамовский — двое первых оставались ожесточенными оппонентами Костшевой, Варского и их соратников долгие годы.

В марте 1924 г. состоялся следующий пленум ЦК КПРП, где расхождения позиций в руководстве польских коммунистов оформились и организационно. Лидеры партии — Варский, Костшева, Валецкий — при принятии резолюции получили большинство голосов, их противники — меньше. Так в КПРП оформились две фракции: «большинства» и «меньшинства». Исторический парадокс: польское «меньшинство» было гораздо ближе к русским большевикам, чем «большинство». Тогда как лидеры большинства по своим политическим и тактическим взглядам были гораздо ближе к меньшевикам и их так и не удалось «большевизировать». Конечно, они оставались марксистами, но при этом не догматиками и не экстремистами. С Лениным Варский был не согласен еще во время Первой Мировой войны, поддержав Мартова. Кошутская полемизировала с ленинскими работами уже в 1921-м. Они всегда признавали преимущества парламентаризма, демократии (в том числе во внутрипартийной жизни), в своей борьбе против капитализма стремились к союзу с «попутчиками».

Об ожесточенной борьбе «меньшинства» против руководства КПРП, длившейся пять лет и увенчавшейся полной победой его сторонников, в соответствии с логикой развития всего коммунистического движения, писалось много. Повторяться не буду: желающие могут найти это в коммунистических публикациях 20-х годов и 60-х — 70-х — 80-х, когда многое было переиздано, поскольку до 1988 г. публиковать в Польше про «жертвы Сталина» можно было почти только о коммунистах.

Но вот что сказать всё-таки придется: многое из того, что говорило и писало «меньшинство», воскресло в несколько преображенном виде в следственном деле Марии Кошутской. Кроме «либеральных», меньшевистских, «реформистских» взглядов (в 20-е и тем более в 30-е годы — это уже страшное обвинение) на тактику единого фронта («стремление подчиниться ППС»), на парламентскую деятельность, на возможность компромиссов, на союзников пролетариата и на методы внутрипартийной полемики, за Марией Кошутской с этого времени влачились до конца ее жизни три «преступления»: ее происхождение (не дворянское — упоминаний об этом я не встречала, а пэпээсовское), письмо ЦК КПРП декабря 1923 г. и «майская ошибка» 1926 г., т.е. признание лидерами КПП в момент переворота в мае 1926-го, что правительство Пилсудского лучше для борьбы за свободу и улучшение положения трудящихся в Польше, чем эндековское правительство Хиено-Пятса, и поэтому — призывы поддержать Пилсудского. И хотя уже в июне ЦК КПП стало выступать против Пилсудского, им этой попытки компромисса не простили никогда. Крайне резкое осуждение и грубая, агрессивная критика взглядов и тактики «большинства» прозвучали на состоявшемся 17 июня — 8 июля 1924 г. V конгрессе Коминтерна. Основным пафосом этого конгресса была «большевизация компартий». Суть этого действия, по мысли его вдохновителей, заключалась в осуждении и отстранении от деятельности всех инакомыслящих, в требовании полной, безусловной и безоговорочной поддержки зарубежными коммунистами «генеральной» (т.е. сталинской) линии РКП(б).

Всё это содержалось уже в открывшем конгресс докладе Зиновьева. В нем, в частности, говорилось:

«Что большевизм родился в борьбе против оппортунизма, против правых, против социал-демократов, против центристов, это известно всем и не нуждается в доказательствах. Ведь коммунисты в очень большой мере вышли из недр 2-го Интернационала. Сейчас можно уже прямо рукой нащупать наличность в Коминтерне двух составных частей. Одна часть Коминтерна, родившаяся из 2-го Интернационала, — бывшие социал-демократы, вторая — новое поколение рабочих, выросших во время и после войны. Всем известно, что тактика Коминтерна, тактика большевизма и ленинизма, развилась, главным образом, в борьбе против социал-демократов как правых, так и центристов, и поэтому должно стать ясным, что ленинизм внутри Интернационала должен был бороться и борется сейчас в первую голову против пережитков, доставшихся в наследие от социал-демократии... Но менее известно, что большевизм должен был вести серьезную борьбу против другого рода уклонов, часто называемых «ультра-левыми». Разумеется, на деле они далеко не левые, ибо нет ничего левее коммунизма...

Таким образом, мы видим товарищи, что Коминтерн уже с самого начала боролся и не мог не бороться, оставаясь на ленинской почве, с центризмом и оппортунизмом и в то же время с «ультра-левыми» уклонами...

Надо понять, что именно это и есть марксизм».

Такого понимания марксизма Кошутская не приняла. Уже на самом конгрессе в докладе Зиновьева руководство КПП было раскритиковано за свои ошибки. Было сказано, что «верхушка польской партии проявила в важнейших вопросах, определяющих всю тактику Коминтерна, в германском и российском, слишком много дипломатии» и что «необходимо внести некоторые поправки в ошибки верхушки польского ЦК».

Сигнал был дан. И в польской компартии, как и во всех других, нашлись, конечно, люди, которые приняли его как руководство к действию.

На конгрессе эту критику особенно активно поддержал и усилил Юлиан Лещинский. Руководящие деятели ЦК КПП на конгрессе не выступили. Они ограничились заявлением, в котором переносили полемику на Польскую комиссию V конгресса, где и состоялось главное разбирательство деятельности и ошибок ЦК КПП. Председателем этой комиссии был Сталин, а его заместителем — Молотов. На V конгрессе было несколько комиссий, обсуждавших (и осуждавших) деятельность разных компартий, но, очевидно, Сталину уже тогда важнее всего было «прижать к ногтю» именно КПП.

На первом заседании Польской комиссии 1 июля 1924 г. Сталин объявил порядок дня: польский вопрос и разногласия внутри польской партии, — и предложил «дать возможность представителям двух сторон высказаться».

Снова агрессивную речь произнес Ленский, обвинивший ЦК во множестве ошибок, в т.ч., конечно, в поддержке Троцкого. Это была программная речь «меньшинства». На этом же первом заседании выступил с критикой ЦК один из членов ЦК, работающий в Польше, Стефан Скульский (Станислав Мертенс). Так мы снова (после Лещинского) выходим на одного из тех, кто давал показания против Костшевой на допросах 1937 года.

На втором заседании Польской комиссии 2 июля 1924 г. выступала и Вера Костшева. Понимая, что главное, в чем обвиняют ЦК КПП (хотя перечислялось и множество других «ошибок»), — это позиция по русскому вопросу или «поддержка Троцкого», как это стало уже называться, она постаралась объяснить позицию ЦК по этому вопросу и сказала: «Они [наши оппоненты. — А.Г.] стояли... на точке зрения непримиримой борьбы, между тем, как наша группа — т.т. Прухняк, Барский и я (Валецкого не было) считали, что борьба должна идти только по принципиальным и идейным вопросам, но в общем курс должен быть взят на примирение. Вот различия, которые существовали между нами».

Решающим стало третье заседание Польской комиссии 3 июля 1924 г., на котором после новой погромной речи Ленского, речи Домского и других поляков, речей Молотова и Сталина перешли к оргвыводам.

Напомню, что именно на этом — заключительном, решающем — заседании Польской комиссии с блестящей речью, в том числе о «сломанных костях», которую я уже цитировала, выступила Кошутская. Сталин в своей речи констатировал кризис польской компартии. Важнейшее в нем — ошибки по русскому вопросу, ибо расшатывание правящей партии в России есть расшатывание советской власти, а она — основа, опора мирового революционного движения. О письме декабрьского пленума ЦК КПРП он сказал: «В период, когда вы эту резолюцию писали и посылали в наш ЦК, вы представляли польское отделение известной оппортунистической оппозиции при РКП. Если считать, что оппозиция при РКП была некоторой фирмой, долженствующей иметь отделения в разных странах, то вы были одним из этих отделений». Ясно, какие оргвыводы были сделаны после этого. Польская комиссия V конгресса Коминтерна приняла резолюцию, полностью дезавуировавшую политическое руководство ЦК КПП («группа Варского, Костшевой и Валецкого»). Характеризуя положение в КПП как катастрофическое, комиссия предлагала созвать экстренную конференцию КПП не позже, чем через три месяца, а пока ликвидировать Политбюро и Оргбюро партии и выделить из состава ЦК пять человек для созыва конференции и руководства партией до нее. И отменить решение ЦК КПП, осуждавшее четырех лидеров меньшинства, подписавших «Тезисы».

После V конгресса полемика в КПП (как и в других компартиях, и прежде всего в российской — Сталин всюду уже действовал по принципу «разделяй и властвуй») шла с большим ожесточением. Это выявлялось, в частности, на заседаниях Польской комиссии Исполкома Коминтерна, председателем которой вначале был Бухарин. Вообще Исполком Коминтерна и ЦК ВКП(б) тщательно курировали польскую компартию. Кроме Польской комиссии ИККИ, заседавшей начиная с 1926 г. много лет, было еще множество Польских комиссий: при ЦК ВКП(б), Агитпропе, Истпарте. На всех проявлялась эта полемика. Когда читаешь ее документы, констатируешь каждый раз разницу тона, стиля, убедительности аргументации, методов полемики в документах, исходящих от «большинства» и «меньшинства». «Большинство» старается убедить, приводит веские аргументы, исторические параллели, не выходит за рамки идейной борьбы, «меньшинство» ругается, обвиняя своих противников в соглашательстве с врагами, в «поддержании демократических иллюзий», в «парламентском кретинизме» и т.п.

Решения V конгресса Коминтерна были выполнены. На следующем, III съезде КПП (Вена, декабрь 1924 — январь 1925) было избрано новое ЦК, куда Кошутская, Барский, Валецкий и Прухняк не вошли. На этом съезде прежнее название партии КПРП (Коммунистическая партия рабочих Польши) было официально изменено на КПП (Коммунистическая партия Польши).

Но вскоре после этого возникли неожиданности: часть членов нового ЦК была в Польше арестована (Лещинский — еще до III съезда), а наиболее воинственный член четверки «меньшинства» Л.Домский (а вместе с ним и Зоська (София) Осинская) были обвинены Исполкомом Коминтерна в «ультра-левом уклоне», в том, что он «работал... над сколачиванием ультра-левой фракции в Коминтерне», по каковой причине ему после вызова в ИККИ в июле 1925 г. запретили вернуться в Польшу, а приказали оставаться в Москве. Длинный (11 страниц) документ по этому поводу (без заглавия, подписи и даты, но явно написанный в 1926 г.) кончается словами: «Приехав в Советский Союз, Домский вместе с Осинской примкнули открыто к зиновьевской оппозиции».

И руководство партией снова на некоторое время перешло к старым вождям. Фракционная борьба продолжалась и дальше. Главное, в чем в этот период их обвиняли противники, — это позиция КПП в мае 1926 г. во время и непосредственно после переворота Пилсудского. В словах о том, что ему нужно оказывать поддержку, Кошутскую обвиняли до конца ее жизни.

Несмотря на яростную активность «меньшинства», на все его нападки, два пленума ЦК КПП, состоявшиеся в сентябре и ноябре 1926 г., прошли под руководством «большинства», которое снова остается в большинстве.

22 мая 1927 г. под Москвой открылся IV съезд КПП, который продолжался три с половиной месяца, имел 44 заседания и закрылся 9 сентября. Интересно, сколько стоил он советским налогоплательщикам!

Основное содержание съезда всё то же: яростная борьба оппозиции против старых вождей компартии Польши и их попытки все снова и снова объяснять свои взгляды на положение в Польше, революционное движение в ней и ситуацию внутри компартии. Кошутская выступила на IV съезде четыре раза. И хотя съезд кончился довольно обтекаемыми резолюциями, логика развития коммунистического движения, особенно в ВКП(б), предрешала победу «новых кадров». Так было в Коминтерне вообще, в КПП — в частности. Весь 1927 год борьба Кошутской еще продолжалась. Но следующий — 1928-й — стал уже роковым. В речи на состоявшемся в 1928 г. VI конгрессе Коминтерна Вера Костшева еще продолжает выступать против деятелей польского «меньшинства», но в ней нет уже критики официальной линии Коминтерна и противостояния ей. В ней Вера критикует политику Пилсудского (ошиблись в нем!) и поддерживающую его польскую социал-демократию и восхваляет решения XV съезда ВКП(б) об индустриализации и коллективизации. Еще больше сдача своих позиций видна в двух последних статьях Кошутской, опубликованных в начале 1929 г. в «Новом пшеглёнде». Одна из них — «По вопросу о борьбе против правой опасности в КПП», вторая — «Третий призыв дезертиров». Ими она включается в борьбу против правых в ВКП(б), прежде всего против Бухарина — Бухарина, который и на Польской комиссии V конгресса Коминтерна, и на последовавшей за ней Польской омиссии ИККИ не раз обвинял группу «трех В» (Варский, Вера, Валецкий) во множестве ошибок.

А теперь воплощением «правого уклона» стал сам Бухарин. Наступил «год великого перелома», начало коллективизации, ожесточенной борьбы Сталина с «правыми». В связи с этим в 1929 г. было решение Политсекретариата ИККИ против «правых». Горестная капитуляция Веры помочь уже не могла. Для польских коммунистов, для Ленского и его сторонников, для всего Коминтерна, для Сталина, наконец, именно Вера, Варский, Валецкий всегда значились «правыми». И антибухаринская кампания Сталина стала и их партийным концом.

Официально оформлен этот политический конец Кошутской, Варского, Валецкого был на состоявшемся в июне 1929 г. в Берлине 6-м пленуме ЦК КПП. Главным докладчиком на нем был, конечно, Ленский. Перед пленумом еще происходили последние всплески борьбы «большинства» и «меньшинства». А на самом пленуме в комиссию по выработке резолюции по докладу Ленского (т.е. фактически по формулированию дальнейшей политики КПП) в подавляющем большинстве прошли представители «меньшинства», хотя для видимости туда избрали и Кошутскую. Но здесь она уже не боролась. Предложенные ею поправки к резолюции были не существенны, в своем выступлении она каялась и в ошибках «большинства», и главным образом в своих собственных. В итоге Кошутская, Варский, Валецкий не были избраны в Политбюро ЦК КПП. Ленский стал «генеральным секретарем». В статье, опубликованной в «Новом пшеглёнде», Ленский объяснил исключение их из руководства партии тем, что они были «польской разновидностью правого уклона», а Кошутская — идеологом группы правых в КПП. Можно признать, что так это и было. Эта группа социалистов-интеллигентов была уже совершенно не органична для коммунистического движения второй половины 20-х годов. И это было четко сформулировано еще в одном, с моей точки зрения, очень важном постановлении 6 го пленума. Это «Решение по вопросу о критической оценке идеологического наследства с д Польши и Литвы и ППС-Левых». Вот его текст:

«Решение по вопросу о критической оценке идеологического наследства С.Д. Польши и Литвы и ППС-левых.

Основательное выяснение источников ошибок и уклонов от ленинской линии требует критической оценки идеологического наследства С.-Д. Польши и Литвы и ППС-Левых. Констатируя, что в отношении С.Д. Польши и Литвы произведена уже в этой области значительная работа, пленум ЦК поручает редакции «Нового пшеглёнда» продолжать эту работу. Одновременно пленум считает необходимым констатировать, что до сих пор не была начата критическая оценка деятельности ППС-Левых. Ввиду этого пленум поручает редакции «Нового пшеглёнда» провести соответствующую работу». Итак, за полтора года до письма Сталина в журнале «Пролетарская революция» победившие правоверные коммунисты Польши отказываются от своих идейных предшественников, взгляды которых уж, во всяком случае, несовместимы с победившим в СССР и в Коминтерне тоталитаризмом.

После 6-го пленума серьезно заболевшая Кошутская еще пару месяцев оставалась в Германии. Но вернулась и 30 сентября подала в Исполком Коминтерна заявление с просьбой продлить ей отпуск и освободить ее от обязанностей члена ЦК КПП. В той обстановке, которая творилась в Москве, она уже не могла и не хотела работать в ИККИ. Еще некоторое время она немного работала в МОПРе, потом ушла и оттуда. Через год после возвращения из Берлина мышеловка захлопнулась окончательно: в октябре 1930 г. Кошутская была переведена в члены РКП(б).

На жизнь она зарабатывала переводами, обзорами и редакторской работой, главным образом в Институте мирового хозяйства и мировой политики у Варги, прибежище многих отставных коминтерновцев. Продолжала дружить с близкими ей польскими коммунистами, в среде которых аресты начались уже в 1931 году. Так и жили эти шесть лет: ждали, кто следующий, помогали остававшимся семьям арестованных, конечно, очень следили за тем, что происходит в Польше, принимали приезжавших оттуда друзей.

Еще несколько лет в польской партийной прессе и в партийных речах Кошутскую и ее единомышленников ожесточенно лягали. В архиве КПП сохранилось много таких документов. Не раз поминают ее лихом в выступлениях и решениях 7-го пленума ЦК КПП (январь 1930). Особенно рьяно Варского и ее «критикуют» на собрании польской секции ИККИ 10 января 1932 г., посвященном письму Сталина в «Пролетарскую революцию». Варский — сподвижник, единомышленник Розы Люксембург, во время Первой Мировой войны поддержавший Мартова против Ленина, — может ли быть лучшая мишень для нападок? Кошутская — из ППС, т.е. из меньшевиков, как теперь считают и говорят выступающие. Объединение СДПЛ с ППС-Левыми — грубая ошибка, Варский с самого начала существования компартии Польши пошел под руководством Костшевы против большевизма. Меньшевизм ими так никогда и не был преодолен. Всё это в отсутствие Кошутской и Варского (им уже не обязательно присутствовать, они уже не члены польской секции) в очень грубой форме говорят против них разные люди. И снова мое внимание останавливается на фамилии Скульского, и снова я думаю, что, может быть, такой обвинительный пафос еще на воле облегчал ему потом дачу показаний против них же на следствии. Тем более, что то, что говорят их противники, по существу очень близко к правде: взгляды и политическое поведение Варского и Кошутской, их деятельность, пока они могли осуществлять свои взгляды, действительно гораздо ближе к меньшевизму, чем к большевизму. Еще один исторический парадокс: в течение нескольких лет люди, близкие к меньшевизму, — члены Политбюро и руководители компартии Польши.

По воспоминаниям тех, кто знал Кошутскую в те восемь лет, с 1929 по 1937 г., свойственное ей чувство собственного достоинства и противостояние, теперь уже не идейное, не политическое, а человеческое противостояние обстоятельствам снова стало ей присуще. Эти качества изменили ей только на один — 1928-й — год. До того шесть лет (1922-1928) и после того восемь (1929-1937) они были ей присущи. И вполне проявились и потом — после ее ареста. Документов, это подтверждающих (до следственного дела), у меня нет. Но есть воспоминания, свидетельства друзей и знакомых, собранные Яниной Каспшаковой. Во всяком случае, она не имела отношения к кампании взаимных обвинений и доносов, развернувшейся среди польских коммунистов (как и по всей стране) в обстановке начавшегося террора. На прямо поставленные вопросы она обвиняет в ошибках только себя и никого другого.

Одного за другим арестовывали польских коммунистов, в том числе единомышленников и друзей Кошутской. В начале июля был арестован самый близкий ей человек Павел Левинсон-Лапинский, который умер вскоре после ареста. Ордер на арест жившей в это время в его квартире Кошутской помечен 8-м июля 1937-го. Арестована она была ровно через месяц, 8 августа. И доставлена на Лубянку.

Дальше — следственное дело Костшевой (Костржевой) Веры Карловны. Описывать его слишком подробно не буду. С одной стороны, мы уже знаем множество следственных дел, с другой — может быть, когда-то оно будет напечатано. Противостояние Кошутской продолжается — это в деле четко видно.

Дело Кошутской — одно из многочисленных следственных дел по так называемой «Польской Организации Войсковой» (ПОВ) — фальшивке, придуманной НКВД, по которой множество поляков, как постоянно живших в СССР, так и эмигрировавших в него (или обмененных, главным образом, польских коммунистов), были осуждены и расстреляны. На обложке дела Кошутской жирным красным карандашом цифра II — это значит не расстрел (который обозначался цифрой I на обложке дела и в самом деле), а десятилетний срок тюремного заключения.

В деле, как обычно, ордер на арест от 8 июля 1937 г., потом протокол обыска и ареста. Имущества в нем не обозначено, кроме пишущей машинки и фотоаппарата; реквизированы польский и немецкий паспорта и советский заграничный паспорт, такой самый, «серпастый, молоткастый», о котором писал Маяковский и который мне вернули из ФСБ. Пропуска в Кремль и в Коминтерн (я их не видела, думаю, давно устаревшие, как и все паспорта — тот, который я держу в руках, действителен до 11 ноября 1927 г.) Реквизированы «книги, подлежащие изъятию: Бухарина — 22, Зиновьева — 4, К.Радека — 11, Рыкова, Троцкого — 4», и множество документов (74 папки документов, 8 общих тетрадей, 10 записных книжек, две связки писем, 20 фотокарточек). Всё это более или менее обычно.

Но уже в середине протокола на обыск и арест — необычный текст, написанный рукой В.Костшевой. Вот он: «Примечание: среди материалов и документов, изъятых у меня находятся: 1) вещи архивного характера, имеющие историческое значение, 2) строго конспиративные, В.Костшева». Уже давно арестованы Сохацкий (1933), Жарский (1934), Врублевский, совсем недавно — Липский, а она всё еще беспокоится об их общем деле.

Дальше следует «Анкета арестованного» (в графе «специальность» она пишет «публицист»), затем «Постановление об избрании меры пресечения и предъявления обвинения», объявленное Костшевой 2/1Х-1937 г. В нем: «гр. Костшева Вера Карловна достаточно изобличается в том, что являясь членом шпионско-диверсионной и террористической организации — «Польска организация войскова — (ПОВ)» по заданию этой организации внедрилась в 1918 г. в ряды Компартии Польши и вплоть до 1929 г. проводила внутри КПП провокационную работу в интересах пилсудчины. С 1929 по 1937 являлась руководящим членом «ПОВ» действовавшей на территории СССР и вела активную шпионско-диверсионную и террористическую работу».

Этим же днем, 2 сентября 1937 г., помечен протокол единственного допроса Костшевой, содержащийся в деле. Сразу скажу: ни одного из предъявленных ей обвинений Кошутская не признала и ни против кого никаких показаний не дала. Чего ей это стоило, можно только догадываться. Косвенным свидетельством, может быть, является изменение вида ее подписи под протоколом этого допроса.

После этого идут многочисленные и многостраничные «доказательства» этого обвинения. Цитируются куски протоколов допросов многих свидетелей о подробностях деятельности ПОВ и о руководящей роли в ней Веры Костшевой. В этих показаниях много поистине детективных выдумок, удивительная смесь из «злокозненной» деятельности Копгутской в польской компартии и ее шпионско-диверсионной работы в ПОВ. Зная, как добивались всех этих показаний, невозможно их даже цитировать. Не хочется называть и лишние имена. Среди них и руководящие деятели КПП, и активисты помельче. Я уже упоминала, что в показаниях Лещинского и Скульского, многолетних идейных противников Костшевой, многократно используются реальные факты истории КПП, в которых они и раньше обвиняли Костшеву (письмо 1923 г. «в защиту Троцкого», позиция ее, Варского, Валецкого во время переворота Пилсудского в мае 1926 г., ее идейные «ошибки»), наряду с более или менее подробными рассказами о ее «пеовяцкой деятельности». Наиболее подробно о «злокозненной», «подрывной» партийной работе Веры говорит Вертинский. Это вообще очень характерная фигура. О нем довольно много известно: малообразованный, не получивший даже среднего образования, профессиональный функционер КПП (в другом качестве никогда нигде не работал), он стал членом ЦК этой партии в 1935 г., побывав до этого членом ЦК КПЗУ, инструктором Коминтерна при ЦК Венгрии, заместителем представителя ЦК КПП при Исполкоме Коминтерна. Одновременно со всей этой деятельностью в разных странах он с сентября 1926 г. был сотрудником ОГПУ СССР, начав с должности помощника начальника отделения в отделе контрразведки. Работал в спецотделе ОГПУ и занимался там поляками до самого ареста. Я читала его автобиографию, хранящуюся в его личном деле отдела кадров ИККИ, написанную им по-польски и по-русски 5 июня 1936 г., когда он был еще вполне благополучен... Это документ нового для меня, да, думаю, и для всех нормальных людей, жанра: автобиография-донос. В ней упоминаются десятки людей, с которыми он работал или встречался в течение своей жизни. Подавляющее большинство из них он обвиняет в ошибках и преступлениях, в том числе, конечно, всех уже арестованных деятелей польской компартии и еще не арестованных, но в 1929 г. отстраненных от работы в КПП руководителей прежнего Политбюро ЦК КПП (Кошутская, Барский, Валецкий). В этой автобиографии он отмечает ряд своих главных заслуг: борьба с антипартийной контрреволюционной группой в КПЗУ (Кленович, Ковальский, Юльский и др.) и другими вредными «группами и группками» в КПП. А также следующее: «Я, будучи членом комиссии по безопасности [ЦК КПП. — А.Г.], в октябре 1929 г. поставил перед руководством вопрос о подозрении в провокации Жарского. На основе моих предположений весной 1930 г. было решено Жарского от работы устранить и начать следствие. Мною также были возбуждены подозрения против Воевудского, Сохацкого, Феди-Бея, Млота и против ряда других теперь выявленных провокаторов. С 1929 г. до последнего момента я принимал непосредственное участие в проведении и разборе большинства дел связанных с борьбой против провокации, работая под руководством и в самом тесном контакте с т.т.: Ленским, Бронковским и Прухняком». Вообще в своей автобиографии он много раз клянется в верности установкам и линии генерального секретаря КПП Лещинского, которого посадят в следующем году. И еще одна заслуга: «По поручению ЦК я написал брошюру о провокации ПОВ», т.е. о том самом деле, по которому посадят его самого год спустя.

Самый трагический участник процесса Костшевой — Генрих Лауэр (Бранд), ее единомышленник и друг многих лет, друг до самого ареста. И именно он — единственный, кто давал свои ужасающие показания перед лицом Веры. Все остальные показания — цитаты из протоколов допросов. А с Лауэром, от которого тоже добились предшествующих показаний, у нее была 19 августа 1937 г. очная ставка, во время которой он подтверждал членство Костшевой в ПОВ, ее руководящую роль в ней и их совместную пеовяцкую деятельность.

В допросах Лауэра и очной ставке принимал участие небезызвестный следователь Михаил Кичигин, который перед смертью в лагере (куда он позже попал, как и большинство сотрудников ГБ тех лет) приписывал себе, как рассказывали, авторство в организации «дела ПОВ».

После показаний Лауэра в протоколе очной ставки: «Вопрос Костшеве: Подтверждаете ли вы правильность показаний Лауэра о вашей принадлежности к «ПОВ»? Ответ Костшевой: Не подтверждаю».

Лауэра спрашивают дальше, он снова дает показания, и снова: «Вопрос Костшеве: Вы полностью изобличаетесь в том, что являлись членом «польской организации войсковой (ПОВ)» и вели контрреволюционную работу против СССР в интересах польского фашизма. Предлагаем вам прекратить запирательство и дать исчерпывающие показания обо всей вашей контрреволюционной работе. Ответ: Контрреволюционной работы я никогда не вела и членом ПОВ не являюсь».

Каждый ответ в этом протоколе подписан Лауэром, ни одной подписи Костшевой нет. Объяснение этого в примечании следователя в конце протокола: «От подписи протокола очной ставки обвиняемая Костшева В.К. отказалась, заявив, что ее показания записаны правильно, но она вообще никаких документов подписывать не будет».

Сотр. III Отд. ГУГБ Ст. лейтенант гос. безопасности Фролов Особ. уполн. 3 отд. ГУГБ М.Кичигин».

После этого в деле — «Обвинительное заключение». Потом — «Протокол закрытого судебного заседания военной коллегии Верховного Суда Союза ССР», состоявшегося 2 октября 1937 г. в Москве и продолжавшегося 20 минут: заседание открыто в 13 ч. 40 м., закрыто — в 14 ч. 00 м.

И приговор.

Среди зашитых от меня страниц дела — записка (ее мне показал сотрудник архива ФСБ) о пересылке Веры Костшевой (Кошутской Марии Карловны) в Ярославскую тюрьму, где она умерла, по материалам дела, в 1939 г., по некоторым еще не подтвержденным сведениям — 9 июля 1939 г.

Дальше в следственном деле — реабилитационное дело, начатое 9 марта 1955 г. и завершающееся определением Военной коллегии Верховного Суда СССР 29 апреля 1955 г. о реабилитации. С точки зрения архивиста, это определение любопытно и тем, что оно не напечатано на машинке, а рукописное. В нем более пространно, чем я цитировала в самом начале работы, изложены причины, по которым против Костшевой давались показания, названные «вымышленными».

1.II.1997

Примерно год назад я получила возможность ознакомиться почти одновременно с двумя следственными делами: руководящего члена Политбюро КПП в течение семи лет (1922-1929) Марии Кошутской и майора 2-го отдела (т.е. разведки) польского Генерального штаба Казимежа Шпондровского. Дела людей, казалось бы, полярных друг другу и очень далеких от меня.

Чем больше я вчитывалась в эти дела, тем яснее я понимала, что есть нечто, их объединяющее, несмотря на полное различие их идеологии, их взглядов. Это общее: высокое чувство собственного достоинства и, соответственно, очень мужественное поведение в экстремальных, нечеловеческих обстоятельствах — то, что прежде называлось «благородство» или по-польски «czesc».

Подготовил к печати Петр Мицнер

Это последняя работа скончавшейся в 2000 г. Анны Михайловны Гришиной, основавшей польскую секцию «Мемориала». К сожалению, Анна Михайловна не смогла довести задуманную работу до конца. Поэтому в тексте не хватает некоторой части примечаний. Не удалось также найти копии архивных документов, которые должны были составлять интегральную часть публикации.

П.М.

 ______________________

1 За присылку этих документов я благодарю директора Архангельского архива В.А.Митина.

2 Фамилия Lauer в документах Коминтерна и ФСБ пишется по-русски по-разному: Лауэр, Ляуэр, Ляуер.

3 Tych Feliks. The KPD-KPP political «Axis» against Zinov’ev-Stalin in the Communist International. 1919-1924 // Centre and Periphery. Amsterdam, 1996, p.86.

4 Антонова К.А. Воспоминания детства. Рукопись.

5 На экземпляре этого письма, который я получила в архиве, под его текстом от руки черными чернилами перечислены все члены ЦК КПП, которые присутствовали на этом пленуме, т.е. были ответственны за текст. А сверху письма тем же почерком и теми же чернилами написано: «Передать в польские материалы. 9/VIII-37». Меня поразила дата этой приписки — следующий день после ареста Марии Кошутской. И снова задумываешься: «польские материалы» — Коминтерна или НКВД? И различались ли они тогда?