Новая Польша 1/1999

Почему мы власть отдали

Со Станиславом Циосеком беседует Тереса Тораньская

Станислав Циосек родился в 1939 году. По образованию экономист (окончил Высшую экономическую школу в Сопоте - морской факультет). В ПОРП вступил в 1959 году, был деятелем Союза польских студентов. В 1975-80 годах - I секретарь ПОРП в Еленя-Гуре, затем секретарь ЦК ПОРП, кандидат в члены Политбюро и коротко - с декабря 1988 по июль 1989 года - член Политбюро. Был одним из наиболее активных сторонников поиска соглашения партии с оппозицией. В 1989-1996 годах - посол новой Польши в Москве.

 

- Почему, собственно, вы отдали власть оппозиции?

- Это объясняли уже тысячу раз, я же отвечу несколько неожиданно. Истоки того, что произошло в 1989 году, нужно искать в Ялте. В результате договоренности трех держав нас включили в лагерь Иосифа Виссарионовича Джугашвили. Он сам говорил, что мы пришлись не ко двору, подходим, как корове седло. И был прав. Поляки действительно не годились для коммунизма.

- Никто не годился.

- Но мы особенно. Вдобавок, у нас был многовековой опыт борьбы с чужестранным игом. И это закодировано в наших генах.

- В генах я вижу, в основном, талант к саморазрушению.

- Это тоже правда. Но закрепленный в историческом сознании опыт - это ключ к нынешним временам.

- И к тем, двухсотлетней давности, когда нам удалось развалить Польшу?

- Вполне согласен. Но давайте вернемся к Народной Польше, историю которой я умышленно упрощаю, для ясности изложения. Сначала была черная дыра, потом пришел Владислав Гомулка, который пытался изменить эту систему. В те времена и при тех ограничениях он попробовал избавиться от ига. Кое-что ему удалось. Потом, когда он перестал ортачиться, его смели и пришел другой непокорный. Эдвард Герек применял иной метод борьбы с системой: он повернулся лицом к Западу, сделал ставку на западные технологии, дал полякам возможность ездить за границу.

- И доказал, что реальный социализм тоже не пройдет.

- Тогда пришел генерал Войцех Ярузельский, снова упрощаю, потому что в промежутке и недолго был еще Станислав Каня. Генерал привык, что 2 плюс 2 равняется 4, и ему представлялось, что он справится с хаосом, если введет армейский порядок. Увы... По пути были забастовки, военное положение, которое не носило антинационального характера, а было лишь очередной попыткой навести порядок, устранить неразбериху, стабилизировать положение. В здании ЦК была столовая, своего рода биржа, место обмена мнениями, и там со всех сторон звучало одно слово. Неприличное слово, не повторю его, потому что Сейм принял закон о защите польского языка от вульгаризмов.

- Слово на „б” или на „х”?

Нет. Оно звучало в вопросе: когда все это...-скажем-развалится. Ибо в том, что... развалится, никто не сомневался. Партия потеряла уверенность в себе. Знала, что не пользуется общественной поддержкой.

- С каких пор?

- По-моему, с 1979 года, точнее, со времени визита Папы Римского. Это был шок. Вся Польша упала перед Папой на колени. Мало того. Я, по существу, тоже стоял перед ним на коленях, несмотря на то, что был тогда провинциальным секретарем партии. С одной стороны, испытывал чувство гордости, что Папа Римский - поляк и как это здорово. Но, с другой, опасался, что после этого визита нам придет конец. И еще одна мысль приходила в голову. Может, даже не мысль, а просто ревность, что не перед партией, не перед ПОРП, не перед властями страны поляки встают на колени, а перед Папой Римским.

В 1980 году я оказался в Варшаве в качестве министра по делам профсоюзов. И почувствовал себя, как пассажир в неисправном самолете, очень уж трясло. Машину бросало, мотор чихал, но мы кое-как летели. Я был глубоко убежден в том, что сидящие в кабине пилот, штурман и остальные члены экипажа отлично знают, куда летят. Но потом, когда меня избрали сначала кандидатом в члены, а затем, в последний момент, в декабре 1988 года, членом Политбюро, то есть когда меня пустили в кабину пилотов и я познакомился с экипажем, взглянул на индикаторы на щитке приборов, я понял, что нашей основной целью должно быть безопасное приземление.

- Но как?

- Теоретически - очень просто: установить контакт с партизанами в лесу, чтобы определить место посадки и - с помощью Господа Бога, то есть Церкви, приземлиться.

- А практически?

- Долгий путь. Очень сложный процесс. Технически и психологически трудный. Мы боялись „Слидарности”. Для нас „Солидарность”, и вообще оппозиция, была как плазма: без четких очертаний, двигалась беспорядочно, непрерывно меняя форму, провозглашала какие-то лозунги, какие-то слова, совершенно безответственные. В одном месте что-то разожгли, огонь не смогли потушить и не понимали, что костер будет тлиться долго, угрожая пожаром. Мы боялись таких безответственных людей.

- Как Куронь и Михник.

- Вот именно. Это было вызвано нашим незнанием. Мы их не знали и поэтому не представляли себе, как таким людям можно доверить судьбу Польши, разрешить им нести вместе с нами ответственность за страну. Это была наша ошибка. Но это мы поняли позже.

- Потому что верили церкви?

Конечно, это было вполне естественно. Иерархическая структура доверяет другой иерархической структуре и лучше понимает ее.

- А потом вы сказали, что «мы церкви доверяли, а они оказались иезуитами».

- Все верно, так оно и было. Но сегодня, пожалуй, я выразил бы эту мысль иначе. Я познакомился с несколькими иезуитами, благороднейшими людьми. Некоторых из них считаю своими друзьями. Тогда с помощью церкви мы решили начать разговор с оппозиционерами, чтобы без особого шума как-то прозондировать их позицию. Мы постепенно созревали для того, чтобы заключить с оппозицией политический контракт.

- Чтобы как-то повлиять на них?

- Конечно. Ведь тогда речь шла не об изменении политической системы в Польше, отнюдь нет. Мы хотели немножко подвинуться, чтобы дать место другим. Это была попытка встроить оппозицию, а вернее, привлечь оппозицию к совместному управлению страной и тем самым переложить на нее часть ответственности. Суть дела сводилась именно к этому.

- Горбачев разрешил?

- Нет, нет. В отношениях с Советским Союзом уже не было той формы зависимости. Думаю, что для СССР Польша была опытным участком. Я бы даже сказал, что события в Польше, рождение „Солидарности”, ее регистрация в 1980 году - это ключевой вопрос, в том смысле, что не „мы”, а „они” представляли рабочий класс. Я думаю, что эти события привели к власти Горбачева.

- Не слишком ли рискованный тезис?

- Поясню подробней. Были Черненко, Андропов и, наконец, решили сделать ставку на человека молодого, энергичного, который проведет изменения. Конечно, в рамках системы, а не такие, какие он совершил. Польша, будучи второй по значению страной тогдашнего лагеря, была убедительным примером того, что системные изменения необходимы. Горбачева породило именно такое мышление.

- Еще в июле 1988 года Ярузелъский уверял Горбачева, что в Польше не будет профсоюзного плюрализма и оппозиционных партий. Но рассматривался вопрос учреждения Сената1.

- Проект учреждения Сената я представил где-то месяцем раньше.

- А не Александр Квасьневский ?

- Квасьневский предложил свободные выборы в Сенат позже, в ходе заключительных переговоров с „Солидарностью” за Круглым столом, что оказалось переломным моментом. Я задумал Сенат как вторую палату парламента, которая должна была выполнять функцию сословного представительства и в которую входили бы представители различных организаций. Переговоры за Круглым столом - это, к слову сказать, была чисто польская политическая идея, не согласованная с Горбачевым. Впоследствии я это проверил, опросив, пожалуй, всех компетентных людей в Советском Союзе.

Политической основой Круглого стола, ранее согласованной с представителями церкви и оппозиции, была идея частично свободных выборов: 65% мест в парламенте для ПОРП и союзнических партий, а 35% для оппозиции. Я был атором этой идеи, но выражал, естественно, пожелания генерала Ярузельского, который пьггался найти выход из создавшегося положения. Почему 65%, а не 2/3, хота в Сейме для отклонения вето президента или Сената необходимы 2/3 голосов? В этом-то и была открытость с нашей стороны. Потому что 2/3 - это 67%, а не 65. Эти два процента разницы партия должна была отстоять в свободной демократической борьбе. Я убеждал свою партию: ну, что вы, бойтесь Бога, неужели вы не выиграете этих двух процентов? Не выиграли.

- Вы продумали все это до мельчайших деталей?

- Конечно. Как я уже говорил, перед Вами сидит автор идеи, который рассчитал все математически, с учетом конкретной ситуации, сложившейся тогда в государстве и в партии. А чтобы все было ясно, скажу: я не предлагал бы такого политического контракта, таких отчасти несвободных выборов или неполной свободы, если бы был убежден, что сможем выиграть эти выборы своими аргументами. Мы не верили в свою собственную правоту, об этом стоит, наконец-то, сказать. Если бы мы верили, мы пошли бы на абсолютно свободные выборы. С одной стороны, мы опасались проигрыша, а с другой, не верили, что наша программа социальной политики, отношения к человеку лучше программы, предложенной нашими противниками. Что она может еще засверкать, если ее, так сказать, помыть и почистить. Нам казалось, что новое окажется лучше. Это убеждение было, по всей вероятности, продиктовано страхом, усталостью, износом материала в результате долгих лет правления. Партия устала от самой себя. Я открыто изложил свою точку зрения, и потом до меня доходили весьма язвительные комментарии, что, мол, это только я устал, а другие не устали. Возможно.

- Вы сказали ксендзу Оршулику: „При нынешнем составе правительства нет надежды на то, что страну удастся вывести из кризиса”.

- Скажу для полной ясности. Я не был ни Конрадом Валленродом2, ни шпионом „Солидарности” в ПОРП или наоборот. Ситуация была видна всем, как на ладони. Не требовалось особой проницательности, чтобы понять, что мы не в состоянии вывести Польшу из тупика. Откровенно говоря, во мне боролись два противоположных чувства. С одной стороны, на всевозможных внутрипартийных совещаниях я горячо и убежденно призывал партию бороться за восстановление своего места в стране. Я говорил: у вас есть шансы, есть возможности, вы должны возглавить страну. Я пытался расшевилить своих партийных товарищей, заставить их взяться за дело. С другой же стороны, подозревая, что ничего из этого не выйдет, готовил запасной вариант, запасной выход. Генерал Ярузельский тоже пытался оживить партию, вдохнуть душу в мертвый организм, но из этого тоже, как известно, ничего не вышло. Партия утратила чувство цели, ради которой существовала. Мы не могли доказать, что Польша на правильном пути, ибо не было достижений. Экономика Польши не развивалась.

- Когда вы перестали контролировать положение?

- Нам-то казалось, что мы контролируем его до самого конца, до 4 июня 1989 года. К сожалению, нам это только казалось. В систему выборов мы вмонтировали предохранители. В беседах с ксендзом Оршуликом, задолго до Круглого стола, я пользовался теорией сцепления, то есть считал, что нужно так менять систему, чтобы не поломать мотор, и поэтому нельзя резко убирать ногу с педали. А он мои слова - о чем говорят более поздние публикации - скрупулезно записывал.

- А кто должен был держать эту ногу? Партия?

- Вместе. Партия и оппозиция в одном правительстве.

- А церковь?

- Она должна была помогать.

- За закон о взаимоотношениях Государства и Церкови, который обеспечивал ей возврат имущества и полную свободу действий?

- Да. Я был соавтором этого закона, вместе с Казимежем Барциковским и другими. Такова была цена. Здесь за все приходилось платить, ничего даром не давалось. Таким был политический расклад или- иначе говоря - бизнес.

- Хороший?

- Я уже раз высказался, после выборов. Вы это процитировали, и хватит. У нас был такой план, и неправда, как утверждают сейчас некоторые, будто мы пришли к Круглому столу и подписали политическое соглашение по ошибке, по глупости, по рассеяности. Не так все это было. Мы подписывали сознательно, но изменение системы хотели растянуть во времени. У нас был такой план: сначала мы потеснимся на скамейке, предоставляя место оппозиции, а потом - через 4 года - проведем свободные выборы. Эти свободные выборы были официально зафиксированы в политическом соглашении, которым, впрочем, я горжусь по сей день. Это у нас здорово получилось! Контракт был тем камешком, который, падая, повлек за собой лавину событий.! Я не согласен с теми, кто сегодня утверждает, что не следовало ничего делать, только ждать, когда коммунизм сам рухнет. Во-первых, он сам так просто бы не рухнул, а во-вторых, для нас, с кем столь жестоко обошлась история, важно было и то, как он будет разрушаться. Так, как на площади Тьенанмень, или так, как у нас, при помощи избирательного бюллетеня. Вероятно, мы были слишком осторожны и предусмотрительны, но в нас годами закреплялся страх перед последствиями разрушения Бастилии.

- На этих выборах вы с треском проиграли.

- Да, и это не слишком приятно. Поражение было нами воспринято как оскорбление, но в итоге - хорошо, что так случилось. После выборов и провала так называемого всепольского списка, в котором находились фамилии 35 ведущих деятелей нашей стороны, которые, в соответствии с заключенным с „Солидарностью” контрактом, должны были попасть в Сейм, церковь предложила нам: баллотируйтесь еще раз, будем вас поддерживать. Помню, как мы, члены Политбюро, собрались тогда в варшавском аэропорту Окенце, ожидая генерала Ярузельского, который возвращался из-за рубежа, куда ездил с визитом. Это было поздно вечером, почти ночью. Все были взволнованы и очень устали. Встал вопрос, принять ли предложение церкви. И по предложению Мечислава Раковского, переживавшего и поражение всепольского списка, и свое лично, мы от этого отказались. Не по расчету, нет, просто честь не позволяла, да и эмоции разгулялись, но разум подсказывал, чтобы принять, и тогда все бы мы попали в Сейм.

- За сколько?

- Не за сколько, даром. В порядке, так сказать, рекламации. Ведь в предыдущем контракте были недоделки, которые надо было устранить. Но мы не согласились, и сегодня я вижу, что поступили правильно. Мы, обремененные опытом прошлого, возможно, мешали бы принятию столь коренных изменений общественного строя, одобренных «контрактным» Сеймом. Возможно, наше воображение рисовало бы угрозы, и мы сдерживали бы темпы перемен? Не знаю. Но спустя всего лишь несколько месяцев, уже будучи послом в Москве, я был убежден в одном: впервые поляки крепки не задним умом...

 

_________________________

1 Верховная палата польского парламента (Сейма)

2 Конрад Валленрод - герой одноименной поэмы Адама Мицкевича, который с риском для себя проник в лагерь врага, чтобы подорвать его изнутри.