Новая Польша 2/2018

Ежи Гедройц — читатель и издатель русской литературы [ч. 2]

Перевод Ирины Адельгейм

Поэтов Гедройц в своих посланиях упоминает редко. Из писем к Скальмовскому мы знаем, что он любил Игоря Северянина — называл себя поклонником его поэзии. Кроме того, Редактор, по своему обыкновению, коллекционировал сборники поэта*. В разговоре с Эвой Бербериуш он особо отмечает книгу Северянина «Ананасы в шампанском» (1915), добавляя: «Русскую поэзию я воспринимаю чувственно»* . Впрочем, нам также известно, что Гедройц высоко ценил поэзию Константина Бальмонта и творчество Александра Вертинского*. Эти три имени, составляющие поэтическое созвездие с легко угадываемым общим декадентским знаменателем, дают некоторое представление о поэтических вкусах Редактора.
Все перечисленные авторы по-своему являются выразителями атмосферы fin de siècle, все обладали исполнительским талантом и использовали его. Довоенные симпатии Гедройца — постоянного посетителя русских балов в Варшаве — к декадентскому эстетизму Бальмонта или экстравагантности Северянина были настолько сильны, что, как нам представляется, их так и не смогло заслонить прочитанное позже: наиболее близкой Редактору оставалась русская поэзия первых двух десятилетий ХХ века, хотя за текущим литературным процессом он внимательно следил и после войны — достаточно вспомнить о планах издания антологии современной русской поэзии на польском языке, на которую однако не хватило средств*.

Большое впечатление произвела на Редактора поэма Анны Ахматовой «Реквием», хотя желание ее опубликовать он аргументировал тем, что это может способствовать нормализации польско-русских отношений. В 1964 году Гедройц уговаривает Милоша взяться за перевод: «В Мюнхене вышла книжечка Ахматовой „Реквием”. Это ее стихи 39-го и 40-го годов, трагические (арест сына, тюрьмы и т.д.). Она маленькая. Может, ты бы перевел? Мне кажется, имеет смысл»*.
Через две недели он повторяет свое предложение: «Хотелось бы уговорить тебя сделать кое-что, а именно — перевести на польский несколько русских стихотворений. Хотя бы Ахматову [...] или других поэтов, которые сегодня в России под запретом, таких как Мандельштам, Цветаева и пр. [...] Несколько подобных переводов могли бы сыграть — поверь мне — важную роль. Попробуй»*.
Милош не отвечает, Редактор не отступается. Спустя десять дней он излагает свои доводы более подробно: «Удастся ли уговорить тебя перевести Ахматову? Если ты переведешь несколько ее произведений плюс Мандельштама, Цветаеву, этим можно будет размахивать, как флагом. И такой флаг мог бы сыграть большую роль в пол[ьско]-[рус]ских отношениях, именно в силу своего культурного, а не политического аспекта. Сам факт, что автор переводов — ты, также будет очень важен»*.
Милош не соглашается и теперь, ссылаясь на специфику поэзии Ахматовой: «„Реквием” Ахматовой — текст трагический. Но совершенно непереводимый [...] я за это не возьмусь. Честное слово, я бросился читать „Реквием” с намерением его перевести, но у меня руки опустились. У меня, который способен перевести Бялошевского и Гроховяка на английский! [...] Дело не в том, что я считаю „Реквием” великой поэзией. Это как с фольклором. [...] Так что обратись к Лободовскому. Он справится. На „троечку”»*.
Так и случилось, хотя Гедройц не скрывал своего сожаления. «Реквием» Ахматовой в переводе Лободовского был напечатан в шестом номере «Культуры» за 1964 год.
С подобной просьбой Гедройц обращался к Милошу в связи с поэзией Натальи Горбаневской, творчество которой впервые было представлено на страницах «Культуры» в 1969 году (№5) — стихотворением «Как андерсовской армии солдат...» в переводе Лободовского. Спустя несколько лет, в 1976 году, Редактор спрашивает: «Здесь Наталья Горбаневская, у нее есть прекрасные стихи о Польше, покаяние от имени России и т.д. Ты бы не хотел перевести несколько таких коротких стихотворений?»*
А через месяц напоминает: «Жуткие вещи происходят с друзьями-москалями. Поразительные люди. Но личность совершенно великолепная — Наталья Горбаневская. Ты не только ей и мне доставишь удовольствие, если переведешь несколько стихотворений [...], а мне бы это очень помогло»*.
Милош по-прежнему медлит с ответом. Гедройц, видимо, крайне заинтересован в этой публикации, поскольку через два месяца делает еще одну попытку: «Что касается русских, повторяю свою просьбу о переводе Горбаневской. Эта забавная маленькая женщина — пожалуй, наиболее светлый представитель новой эмиграции»*.
Однако Милош не уступил, переводами русской поэзии он, как правило, не занимался. «Культуру» опередили «Вядомости» — 1 августа на первой странице была опубликована статья «Русская поэтесса, очарованная Польшей»* и подборка стихов Горбаневской в переводе Игнатия Шенфельда. На страницах же «Культуры» поэзия Горбаневской снова появилась лишь в 1984 году — в переводах Радослава Новака.
Эти два примера позволяют предположить, что в представлении Ежи Гедройца ценность литературы определялась не столько способами выражения темы, сколько самой темой. Он не раз призывал поэтов, например, Лободовского, писать политические стихи на актуальные темы.
Зачастую (хоть и далеко не всегда) литературные пристрастия Редактора оказывались неразрывно связаны с его преклонением перед человеческой, гражданской позицией автора, несмотря на не раз высказывавшуюся им мысль о том, что если мы начнем требовать от писателя гражданской порядочности и высокой нравственности, литература просто не выживет.
Письма Ежи Гедройца свидетельствуют также о его читательских поисках. Он часто обращался к забытым произведениям, любил делать открытия, его влекло к себе все новое, неизвестное. В письме к Михаилу Геллеру 1969 года он с любопытством спрашивает: «Знаете ли Вы Наума Однопозова? Несколько лет назад он выбрал свободу, я его пару раз видел, производит впечатление человека неуравновешенного и трудного, но довольно интересного. Мне трудно оценить, сколько правды в его словах. Он прислал мне номер „Нувель Планет” со своими текстами. До этого он опубликовал свои стихи в одном из номеров „Студента”, который издает в Лондоне Флегон — не лучшая рекомендация. Буду благодарен, если напишете несколько слов» (23 мая 1969 года).
Однопозов был представителем литературной оппозиции. За этим псевдонимом скрывался поэт Наум Гуревич, который ради получения разрешения на выезд в Израиль для лечения симулировал психическую болезнь*.
В числе специфических текстов, которые Ежи Гедройц читал по-русски, — работы русского мыслителя Николая Федорова, создателя «Философии общего дела», предтечи религиозно-философского возрождения первых десятилетий XX века*. В своей философии, сочетавшей перспективу православной теологии, историософии, этики, антропологии, Федоров призывал к борьбе с человеческой смертностью, которая, как утверждал этот мыслитель, свидетельствует лишь о несовершенстве человеческой природы. Смерть, считал он, должна подвигнуть людей на коллективные действия во имя победы над ней. С этой целью, утверждал Федоров, следует использовать слепую природу, нуждающуюся в рациональной воле. Таковой должно стать общее, в глобальных масштабах, дело людей, сила, способная преобразить незрячую разрушительную стихию природы в энергию, способную возвращать жизнь.
В конце 1969 года Гедройц писал Милошу: «Федотова знаю и ценю, но в данный момент увлечен писателем весьма мало известным, Федоровым. Его книга „Общее дело” оказала большое, хоть и неявное влияние. Ее страшно сложно раздобыть»*.
Это скромное выражение личного интереса многое говорит о поисках Ежи Гедройца, о его, порой экзотических, читательских пристрастиях, в которых он зачастую опережал более широкую аудиторию (профессиональное восприятие Федорова в Польше датируется первой половиной восьмидесятых годов ХХ века*).
Среди изданных им писателей Редактор высоко ценил Юлия Даниэля, печатавшегося под псевдонимом Николай Аржак. В конце 1961 года, после публикации первого рассказа Даниэля в «Культуре»*, Гедройц сообщал Александру Янта-Полчинскому*: «В январском ном[е]ре „К[ультуры]” я печатаю первый советский рассказ, который представляется мне более чем выдающимся с точки зрения как литературной, так и политической»*.
Он с удовлетворением писал об этом тексте также Богдану Осадчуку: «Обратите внимание на январский номер „Культуры”, в котором я печатаю новый „советский” рассказ Аржака „Говорит Москва”. Он представляется мне бесконечно интересным как с литературной, так и с политической точки зрения. Что касается автора — в отличие от Терца, который не является, так сказать, профессиональным литератором, Аржак — писатель, причем писатель очень популярный или известный»*.
В июне 1962 года Гедройц сообщает Константы Еленьскому о новом рассказе, снова одобрительно: «Получил новый текст Аржака*. Очень хороший»*.
После серии публикаций Даниэля в «Культуре» Гедройц был удивлен не слишком восторженной реакцией своего окружения; в письме к Осадчуку он писал: «Аржака [...] я печатал только на польском языке. Странно, что издатели отреагировали вяло. Мне кажется, из „подпольной литературы” он наиболее интересен»*.
Не смутившись отсутствием широкого интереса к автору, Гедройц через два года после публикации серии текстов Даниэля снова обращается к его творчеству, на этот раз убежденный в его двойной ценности. В письме к Осадчуку он пишет: « [...] в апрельском ном[е]ре я печатаю новый рассказ Аржака* , который представляется мне очень хорошим и с литературной, и с политической точки зрения»*.
Четыре опубликованных за эти два года рассказа Даниэля составили сборник «Искупление и другие рассказы», который Литературный Институт выпустил в 1965 году.
С меньшим энтузиазмом, хотя чаще всего также одобрительно, пишет Гедройц о творчестве Андрея Синявского (Абрама Терца), которое усилиями Редактора приобрело международную известность. Повесть Синявского «Суд идет», представляющая собой острую антикоммунистическую сатиру, в переводе Лободовского и с предисловием Герлинга-Грудзиньского, вышла в Литературном Институте в 1959 году. Уже тогда Гедройц размышлял о необходимости публикации оригинала. Он писал Чапскому: «По поводу Терца. Имело бы смысл издать его по-русски. Лабендзь меня терзает (строго между нами) просьбами дать согласие „Радио Свобода” („Free Europe”, вещающая на Россию, в значительной степени находящаяся в руках солидаристов), ко мне также поступают предложения через посредников, от тех же солидаристов. На это я идти не хочу, поскольку это придало бы всему делу привкус холодной войны и фашизма, что могло бы очень повредить этой связующей нас ниточке и вызвать ненужные подозрения и опасения. Сам я не хочу это издавать, потому что, во-первых, у меня нет денег, это оказалось бы предприятием стопроцентно дефицитным. Я и так тяну восточно-европейские издательства — это камень на моей шее и не поручусь, что это меня не доконает с финансовой точки зрения. Может, было бы лучше, чтобы этим занялось какое-нибудь научное американское издательство (например, „Michigan University Press”, опубликовавшее на русском языке Пастернака). К сожалению, после смерти Карповича у меня в США никого не осталось» (25 ноября 1959 года).
Философская повесть Синявского имеет политическую ценность — объясняет Гедройц в письме к историку, бывшему послу Польши в Турции, Михалу Сокольницкому в начале 1960 года: «Несколько месяцев назад, нелегальными путями, ко мне попала из Москвы рукопись пьесы „Суд идет”. Политически это еще более потрясающая вещь, чем Пастернак, поскольку автор, скрывающийся под псевдонимом Абрам Терц — человек тридцатилетний, то есть совершенно „советский”. Книжечка становится международным бестселлером. У меня уже есть договоры почти во всех странах. В Италии ее издает „Mondadori”, в Германии „Kiepenheuer”, в Лондоне „Collins”, в США „Pantheon Books”. По-испански она выходит в аргентинском „SUR”. Не заинтересует ли эта книга турецких издателей? [...] На русском языке я решился издать ее сам в специальном номере „Культуры”, подготовку которого в настоящее время заканчиваю. Кроме того, хочу пояснить, что псевдоним Абрам Терц не означает, будто автор — еврей. В сталинские времена в московском университете была очень популярна одна песенка, так называемая блатная, героя ее звали Абрам Терц. Это своего рода шифр, понятный молодой московской интеллигенции» (14 февраля 1960 года).
Как и планировалось, пьесу «Суд идет», снова с предисловием Герлинга-Грудзиньского, Редактор опубликовал в том же году, в первом изданном им номере «Культуры» на русском языке. Текст Герлинга в определенном смысле имел для Гедройца большее значение. В целом же книга не оправдала возлагавшихся на нее политических надежд. В письме к Александру Янта-Полчинскому Гедройц жаловался: «Все мое путешествие за золотым руном закончилось бóльшим фиаско, чем я предполагал — а уж оптимистом я никак не был. Сейчас приходится сворачивать развернутую мною деятельность, поскольку, как бы там ни было, банкротства я хотел бы избежать. Я с огромным трудом выпускаю книги, жгуче актуальные политически. Мне кажется, что это (например, Ставар* или Терц, особенно предисловие к нему) вещи важные, но сомневаюсь, что в США меня поймут и поддержат»*.
Тем временем за год повесть Терца вышла на двадцати языках, вызвав повсеместный интерес*, а Гедройц не переставал продвигать Синявского, которого в художественном отношении ценил все выше*. В письме к Милошу в июне 1961 года он сообщал о своих новых литературных приобретениях, ссылаясь также на авторитет Александра Вата: «Недавно я получил из Союза три большие рукописи, в том числе сборник новых рассказов Терца. Это очень интересно, в первую очередь, с литературной точки зрения. Ват под большим впечатлением»*.
Вероятно, речь идет о фантастических повестях Синявского, прозе, гротескно изображающей повседневную жизнь в советской России, в духе Салтыкова-Щедрина. Редактор не медлил с ее изданием: повести вышли в том же году, и по-польски, и по-русски*. О важности издания на языке оригинала писал из Беркли Милош: «Терц по-русски здесь очень нужен. Для всех студентов и профессоров славянского факультета, кроме того, русский в Америке знают очень многие, выходят большими тиражами издания bilingual (русский текст и параллельно английский)»*.
В то же время Ежи Гедройц скептически относился к изданной им в 1961 году пьесе Андрея Ремизова*«Есть ли жизнь на Марсе?», повествующей о способах замалчивания сталинских преступлений партией и опубликованной под псевдонимом И.Иванов. Книга вышла сперва в польском переводе (Юзефа Лободовского), затем по-русски. Редактор связывал с пьесой определенные надежды, в сентябре он писал Осадчуку: «Через неделю Вы получите еще одну книгу советского писателя, политический гротеск, который, надеюсь, окажется для Союза не менее болезненным уколом, его следует как можно более широко использовать — хотя бы на телевидении»*.
Однако, что касается литературной ценности пьесы, иллюзий Гедройц не питал — в октябре он писал Милошу: «Вы, вероятно, уже получили Иванова. Это очень слабая вещь (забавно, что автор не еврей, только мать его — еврейского происхождения), но предисловие прекрасное, и потом — это первое столь яркое изображение советского антисемитизма»*.
Свои соображения Гедройц излагает в январе 1962 года в письме к Янта-Полчинскому: «Очень жалею, что мне до сих пор не удалось никого в США заинтересовать Ивановым. [...] Думаю, что в руках умелого пропагандиста и режиссера Иванов может оказаться хорошим капиталом. Так мне кажется — судя хотя бы по реакции немцев и итальянцев»*.
В корреспонденции Ежи Гедройца мы находим свидетельства восхищения творчеством и позицией русского диссидента Андрея Амальрика*. Редактор хотел издать его эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» Книга вышла в 1970 году (31-й том серии «Документы»). Потрясенный Гедройц пишет Милошу: «Сейчас я полностью занят Амальриком. Это парень исключительный»*. Милош, как это часто случалось, политику Гедройца-издателя оценивает критически. У него есть сомнения по существу вопроса, он недоверчиво замечает: «Там имеются очень точные и глубокие наблюдения, но логически вывод о распаде империи из них не следует. Я склонен верить тем экспертам, которые не думают, будто Амальрик действовал по заказу НКВД, но, в то же время, считают, что терпимость в отношении пересылки его рукописи на Запад может объясняться тем, что это на руку какому-нибудь особому отделу, ведь распространение мнения, будто Россия — колосс на глиняных ногах ведет к хаосу и усыпляет бдительность»*.
Однако Редактор доверяет своей интуиции и своему мнению. Он издает книгу, снабдив ее приложением, содержавшим два открытых письма: Амальрика Анатолию Кузнецову и Петра Якира — Амальрику. После выхода польского издания Милош меняет точку зрения, он в восторге: «Амальрик превосходен. По-польски мне больше нравится, чем по-английски. К тому же я не знал писем»*. Тем временем Гедройц уже размышляет о следующей книге Амальрика: «[...] я получил его большой текст „Нежеланное путешествие в Сибирь”. Текст очень интересный, и полностью меня убедил, что все подозрения относительно него беспочвенны»*.
Милош молчит по поводу нового текста писателя-диссидента, и Редактор пишет снова: «Ты читал „Нежеланное путешествие в Сибирь” Амальрика? Прекрасная книга. Только читай по-русски, в переводе потеряется весь вкус»*.
Изданную по-русски Фондом имени Герцена в 1969 году книгу Амальрика в США достать было трудно. Прочитав присланную из Мезон-Лаффита книгу, Милош подтверждает получение посылки, присовокупив слова одобрения: «Я благодарен тебе за Амальрика. [...] отличная литература, холодная, образец трезвости»*. Однако, когда в начале следующего года Войцех Скальмовский перевел для «Культуры» главу из книги Амальрика о его ссылке в шестидесятые годы, Редактор неожиданно передумал: «Амальрика я печатать не буду. Я очень высоко ценю эту книжечку, даже хотел бы издать ее целиком, но это выходит за рамки моих возможностей» (26 марта 1971 года).
Может удивлять тот факт, что ни книга не вышла в Институте, ни ее фрагменты не были напечатаны на страницах «Культуры», хотя мнение Гедройца и его ближайшего окружения о прозе Амальрика было очень высоким.
Представляет интерес дифференцированное отношение Гедройца к произведениям Александра Солженицына. С литературной точки зрения, выше всего он ценил двухтомный роман «В круге первом», хотя не все разделяли его восхищение. Чеслав Милош старался отговорить Редактора от издания книги: «До меня дошли слухи [...], что ты носишься с идеей опубликовать „В круге первом” Солженицына. Я тебе горячо не рекомендую. Даже с чисто политической точки зрения мало пользы от издания писателей слабых, пускай даже благородных и мужественных. Это так называемая халтура. Я начал читать, но через какие-нибудь двадцать страниц бросил. Полный примитив, поляков в Польше это не убедит, а эмигранты могут прочесть и по-английски. Мне кажется, на такое просто жалко денег. Солженицын — не Тарсис*, но даже энкаведешникам может быть на руку экспорт таких художественно посредственных произведений»*.
Категоричное мнение Милоша — которое он полностью изменил спустя несколько месяцев — не повлияло на решение Гедройца, который в очередной раз доказал, что доверяет своим оценкам. В письме он возражает адресату: «Говоря откровенно (что со мной в последнее время случается редко) — как можно так оценивать Солженицына? Ты читал его или невнимательно, или в ужасном переводе (французский не только отвратителен, но и содержит ошибки). Это в самом деле, и с точки зрения художественной, великие книги. Я издаю обе, и хотя с моей стороны это сродни финансовому безумству, я полагаю это просто-таки своим долгом»*.
Усилия Гедройца вызывают у Милоша восхищение, он соглашается с Редактором относительно художественных достоинств книги, однако с его точки зрения, это не может служить аргументом, оправдывающим столь дорогое предприятие: «Даже если согласиться с тобой и признать, что книги Солженицына — выдающаяся проза, я не очень себе представляю, кто мог бы быть их читателем, впрочем, не знаю, кто в эмиграции такие книги покупает, а кто — нет. Я, конечно, не могу знать всех твоих доводов. Наверняка имеет значение такой: строительство мостов между Польшей и этой „другой” Россией, но, возможно, усилия и затраты в данном случае слишком велики»*.
«В круге первом» представляло собой для Гедройца произведение «оптимальное», то есть, с его точки зрения, это был текст высокого художественного уровня, который отвечал основным политическим требованиям. На сомнения Милоша Редактор реагирует следующим образом: «Что касается Солженицына: быть может, цена и велика для нормализации польско-русских отношений. Но видишь ли ты другой выход? Все наше будущее зависит от развития ситуации в России. И только от нее. [...] Так забавно складывается, что мы — Польша — теоретически имеем шансы встать во главе этих перемен в Восточной Европе. Порой меня бросает в дрожь, когда до меня доходят известия и слухи о том, что в Праге, Братиславе, Киеве, Каунасе, Минске, Москве и черт знает где еще на нас взирают с надеждой. А тут — одичавший политически народ, с которым ничего не предпримешь, который ничего не понимает. Поскольку деваться мне от этого народа некуда, нужно вопреки всему продолжать, подбадривая себя „Думой о гетмане” или „Розой”. В худшем случае мы оставим след, прецедент, на который в будущем кто-то, возможно, сможет опереться, если наш мир выживет в этом приближающемся землетрясении»*.
Прочитав по-русски «Раковый корпус», Милош изменил свое мнение о литературном таланте Солженицына. Однако издание его произведений по-польски все же считал излишним. Гедройц настаивал, что это важное — и единственное доступное ему — орудие нормализации польско-русских отношений. Это убеждение определяло многие его решения как издателя: «В моих силах лишь действовать при помощи печатного слова. Отсюда концепция номеров журнала на русском языке, переводов на русский, „История Чехии” и т.д.»*.
Такая политика, возражал Милош, может лишь навредить: «Что касается Солженицына, я, как ты помнишь, покаялся, но практические последствия и цели издания его на польском языке по-прежнему вызывают у меня сомнения. Что касается каких бы то ни было публикаций на русском языке, тут я могу привести очень серьезные контраргументы. Пусть себе в соцлагере верят или полуверят, будто «Культура» — мощный концерн, финансируемый и управляемый ЦРУ. Но любой поляк панически боится быть замешанным в борьбу гигантов разведки и пропаганды, то есть ЦРУ и НКВД. Одна книга на русском языке в большей степени сделает «Культуру» явлением весьма подозрительным, чем 1000 книг на польском — здесь просто сработает условный рефлекс Павлова»*.
Однако на этот раз Гедройц основывается не только на своей уверенности в литературных достоинствах книги Солженицына, но и на прежнем опыте Библиотеки «Культуры», насчитывавшем несколько десятилетий. Его удивляет точка зрения Милоша: «Не понимаю, как можно говорить о необходимости связей с Россией и одновременно сопротивляться изданию Солженицына или других книг на русском языке. Солженицын покажет полякам ту Россию, которой они не знают. Подобные реплики я слышал, когда издавал «Доктора Живаго», причем высказывались они не только здесь, но и в Польше. Вышло три издания, все они распроданы. Думаю, это о чем-то говорит, и какую-то роль книга сыграла. Издание именно поляками двух-трех книг на русском языке будет иметь особое значение: эти книги не только - с моей точки зрения, которую я имел возможность не раз проверить через знакомых «советчиков» - могут оказать влияние на молодую русскую литературу, важен, прежде всего, сам факт издания их поляками. Ты себе не представляешь, какой комплекс неполноценности терзает восточно-европейские страны»*.
В апреле 1970 года Институт издал «В круге первом». Редактор удовлетворенно писал Милошу: «Я этим очень доволен»*. И хотя книга продавалась не лучшим образом, он в том же году обдумывает публикацию очередного произведения Солженицына. Все готово — не хватает средств на издание. В октябре он пишет Геллеру: «Мечтаю напечатать «Раковый корпус», у меня даже есть перевод, но «В круге первом» расходится плохо и все это стоит огромных денег»*.
Тем не менее издание «Ракового корпуса» Гедройцу удалось осуществить в следующем году (1971) — книга разошлась настолько хорошо, что спустя два года он смог позволить себе второе издание. Бухгалтерские книги Мезон-Лаффита свидетельствуют также о высоких продажах «В круге первом», переизданного в 1972 году.
Тем временем вышло очередное произведение Солженицына — «Август Четырнадцатого» («YMCA-Press», 1971), посвященное российскому наступлению в Восточной Пруссии. Книга Гедройцу решительно не понравилась. В июле 1971 года он писал Скальмовскому: «Что касается Солженицына, я на днях получу экземпляр и сразу же Вам вышлю. Сам я только просмотрел книгу, у меня ощущение, что вещь гораздо более слабая, чем предыдущие. На днях должен получить известие от Грудзиньского — напишет ли он для нас рецензию. [...] Во всяком случае, если захотите написать об этой книге, мне представляется, что ее необходимо сравнить с «Тихим Доном» Шолохова и даже — не смейтесь — с книгой Краснова «От Двуглавого Орла до красного знамени». С литературной точки зрения, книга никакая, но в основе - прекрасный фактографический материал. Солженицын — человек советский, который, в сущности, ничего о дореволюционной России не знает, и это слабое место его романа» (3 июля 1971 года).
В августе, в письме к Михайло Михайлову*, автору изданной Институтом в 1966 году книги «Русские темы», Гедройц высказывал подобное мнение: «Я считаю, что «Август Четырнадцатого» — книга на удивление слабая, в которой можно обнаружить лишь отдельные блестящие страницы»*.
Однако в летнем номере «Культуры» за этот год появляется фрагмент текста Солженицына, озаглавленный «Бог» — фрагмент авторского послесловия к парижскому изданию.
Иначе обстояло дело с «Архипелагом ГУЛАГ», который Гедройц считал важной книгой, хотя во главу угла ставил факторы не только литературные. В этом смысле, как уже говорилось, он выше ценил талант Шаламова. Однако Солженицын, а не автор «Колымских рассказов», стал в семидесятые годы, пожалуй, наиболее известным на свете современным русским писателем. Гедройц не мог этого не сознавать, и даже очередные сетования Милоша, который не видел в романе Солженицына никакой познавательной ценности, не удержали его от издания огромной книги в трех томах, которую он считал «действительно великой* — об авторе Редактор говорил с нескрываемым восхищением: «Борьба этого одинокого человека с тоталитарной суперимперией — поистине феномен»* . Вскоре ему представился шанс убедиться в правильности своего ощущения - во время личной встречи с писателем на его пресс-конференции. Впечатлениями Гедройц поделился, в частности, с Милошем: «Только что вернулся из Цюриха, куда был приглашен Солженицыным. Этот человек меня поразил»*.
Творчество писателя было для Редактора неотделимо от его биографии и гражданской позиции. Гедройц следил за бурной жизнью Солженицына и его публикациями, отношение его к политическим решениям и декларациям автора «Архипелага», а также к его позднейшим произведениям не оставалось неизменным.
Одну из последних (быть может, последнюю) оценку Гедройцем творчества Солженицына, запечатленную в переписке, мы находим в письме к Михаилу Геллеру в 1995 году, сразу после прочтения рассказа «Все равно»: «Прилагаю рассказ Солженицына, напечатанный в последнем номере „Литературной газеты” (которая делается все более интересной). Быть может, я ошибаюсь и не прав, но такой рассказ мог бы написать Константин Симонов»*.
Прозу Симонова Гедройц относил к среднему классу советской литературы. Синонимом литературной посредственности был для Редактора другой русский писатель, Николай Брешко-Брешковский, автор, как утверждал Гедройц, «безвкусицы», «романчиков далеких двадцатых годов»*, в Польше безумно популярный в межвоенное двадцатилетие, когда огромными тиражами было издано более тридцати его книг.
Значительно богаче отраженный в переписке Редактора каталог русских писателей, которых он любил или ценил, хотя упоминал лишь спорадически, зачастую лишь однажды. Здесь следует упомянуть Марка Алданова, прозаика и публициста, первого главного редактора «Нового журнала». Славу Алданову принесла историческая тетралогия о Французской революции, которая, по мнению автора, предвосхитила большевистскую. Скептическое отношение к социальной революции как таковой он выразил в трилогии, вышедшей в Польше в тридцатые годы: «Ключ» (1931), «Бегство» (1932), «Пещера» (1934). В 1975 году Редактор просил Войцеха Скальмовского перевести одну из статей Алданова для «Культуры». Он убеждал адресата: «Об Алданове стоит написать — я очень ценил этого писателя. Осенью в Германии должно выйти несколько его переизданий, я Вам перешлю» (1 августа 1975 года). Однако статья Алданова в «Культуре» так и не появилась, поскольку, как выяснилось, до войны она уже печаталась по-польски. Следует добавить, что об Алданове помнил не только Ежи Гедройц — о нем писал также Михал К.Павликовский в лондонской газете «Вядомости»*.
По инициативе Скальмовского «Культура» представила творчество русского дадаиста Владимира Казакова: «Прилагаю несколько небольших его текстов, которые я наскоро перевел из книги „Мои встречи с Владимиром Казаковым”, — писал он Гедройцу. — Молодой (относительно) человек, родился в 1938 году, живет в Москве, пишет эти фрагменты с 1967/68 годов — это „футуристическая” линия (Хлебников, Введенский); увидите, напоминает „Зеленого гуся” Галчинского и отчасти Гомбровича. Думаю, стоило бы напечатать несколько его вещиц, это забавно, и потом, следует обратить внимание — в том числе и в Польше — на это самиздатовское движение — не являющееся чисто политическим, но совершенно не соцреалистическое, стихийное» (24 февраля 1973 года).
Казаков Редактору понравился: «Действительно очень забавно, я охотно напечатаю. Но тексты нуждаются хотя бы в кратком вступлении, потому что подавляющее большинство читателей о Казакове понятия не имеет» (27 февраля 1973).
«Мои встречи с Владимиром Казаковым» были напечатаны в летнем номере «Культуры» 1973 года.