Новая Польша 4/2006

ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

Оборачиваясь назад, я вдруг замечаю, что из этих моих «выписок» можно составить довольно толстую книжку; если б я вздумал ее издавать (чего наверняка не произойдет), то охотно назвал бы ее «Польша для русских». Просматривая польскую периодику, я давно уже нацелен вполне определенно: извлекать то, что могло бы заинтересовать русского читателя, привлечь его внимание к Польше. Причем в подборе тем и цитат я руководствуюсь скорее интуицией, нежели знанием читателей. Я же вас, мои дорогие, почти совсем не знаю. Но в то же время я стараюсь к вам обращаться, отвергая расхожие стереотипы — как о врожденной враждебности русских к полякам, так и о «непостижимых глубинах русской души». Тут мне близок подход Ежи Помяновского, который в интервью, опубликованном в последнем номере «Одры» (2006, №3) и озаглавленном «Отложения в памяти», говорит: «Мы лелеем некий стереотип русского интеллигента, в который якобы входит особая духовная инаковость, а я весьма подозрительно отношусь к таким понятиям, как неизменный национальный характер, русская — по-прежнему не разгаданная — душа и т.п.». Вот бы пригодился этакий словарик «Сто стереотипов» — польско-русских и русско-польских, — где ученые мужи и столь же ученые дамы в коротких эссе истолковывали бы и переистолковывали существующие клише. Много лет назад вышел подобный словарик польско-немецких и немецко-польских стереотипов — книжка интересная и полезная.

Тем полезнее такие тексты, если учесть, что стереотипы — часто употребляемые сознательно — иногда оказывают влияние на политические споры. Об этом, в частности, пишет в том же номере вроцлавского журнала Анджей Йонас в статье «Польша — Россия — Евросоюз. Сложный вопрос»:

«Разговоры, которые я вел в Москве несколько месяцев назад, только усложнили картину. Собственно, они лишь привели меня к тому же мнению, которое выражает польский министр иностранных дел Стефан Меллер: «Когда я встречаю человека, который говорит, что понимает Россию, то обхожу его стороной». Это, конечно, не означает, что умом Россию не понять. Просто, как чуть ли не по каждому поводу любят говорить русские, это сложный вопрос».

Далее, пересказывая разговор с одним из своих русских знакомых (и не раскрывая его имени: «Это мнение одного из российских экспертов, имени которого я не приведу, так как до сих пор не убедился, что иметь свое мнение, критическое или попросту иное, нежели у власти, стало в России совершенно безопасно»), Йонас цитирует его:

«Если говорить о Польше (...) то русские, а также Кремль убеждены, что ваша черта — антироссийская настроенность. А значит, чтобы уменьшить потери, которые поляки могут нанести российским интересам в Европе, следует минимализировать влияние Варшавы в Евросоюзе».

Приводит он и слова еще одного москвича:

«Да и что такого Польша внесла в ЕС, чтобы желать оказывать влияние на его внешнюю политику? — сказал мне другой эксперт, занимающий влиятельный пост в академических и политических кругах. — Вы считаете русских оккупантами, а ведь не поспоришь с тем, что наши солдаты освободили вас от фашистов. А как только закончилась холодная война, вы добровольно отдали свой суверенитет НАТО и Евросоюзу».

С этим освобождением от «фашистов» у меня проблемы — из-за языковой путаницы, которая здесь появляется. После войны коммунисты, которые старались внушить, что «коммунизм» и «социализм» — синонимы (особенно этот вопрос был важен в Польше, так как польские социалистические традиции, представленные Эдвардом Абрамовским и его окружением, фальсифицировались или просто замалчивались), одновременно, как черт свяченой воды, избегали правильно называть гитлеровскую систему национал-социалистической, так как это могло бы вызвать опасные ассоциации. Я их даже понимаю, но стараюсь избегать этой языковой манипуляции. В результате, как я понимаю те времена, советская армия, правда, освободила нас от национал-социализма, но вместо этого ввела коммунизм под названием социализма. Кто-нибудь когда-нибудь должен навести порядок в этой языковой неразберихе, а то сегодня у школьников все в голове перепутано. И, может быть, стоит этим детям — в том числе и в России — время от времени напоминать, что именно поляки, прежде чем вновь «потерять свою независимость», связавшись — кстати, добровольно, по своей просьбе, — с НАТО и Евросоюзом, сумели начать демонтаж коммунизма, и не только для себя. И действительно: не нужно стульев ломать, чтобы констатировать, что Лех Валенса — герой [по-русски в тексте]. Но вернусь к тексту Йонаса:

«Каково состояние и каково будущее отношений между поляками и русскими и между Польшей и Россией? Проще всего было бы написать, что отношения плохие и виновата в этом российская сторона. Примеров сколько хочешь. Нефтяные игры, которые в Варшаве воспринимаются как стремление подчинить себе польский энергетический сектор. Проект северного российско-немецкого газопровода, оцениваемый в Польше как шаг, направленный против польских экономических интересов. Ограничения в торговле сельскохозяйственной продукцией, унижение во время празднования годовщины окончания II Мировой войны. Вдобавок трудности на пути катынского следствия, вновь и вновь появляющаяся в официальных выступлениях давно разъясненная историческая клевета».

Вслед за этим перечнем Йонас ссылается на довольно приятные слова президента Путина, сказанные польской журналистке:

«Появились проявления уважения и признания достижений и роли Польши в Европе, а также уверенность в близости, вытекающей из факта принадлежности к одной и той же славянской семье. Другое дело, что славянство иначе понимают в Польше, а иначе — в России, но факт остается фактом. Так что же, наступили ли какие-то изменения в позиции Москвы? (...) Ответ на этот вопрос могут дать только конкретные факты, но было бы ошибкой пренебречь тональностью, появившейся в высказывании президента».

При этом, по мнению Ионаса, важно не упустить две тенденции:

«Наблюдая отношение России к Польше, трудно не заметить, что чем больше [в России] побеждает курс на сильную центральную власть, тем это отношение хуже. Сила российского государства сегодня вынуждена гораздо больше питаться эмоциями, нежели материей, и большее, чем прежде, значение приобретают факторы психологического порядка. Поэтому образ великодержавности обращается к отзвучавшим стереотипам, среди которых неблагодарная Польша и презирающие Россию поляки занимают почетное место. А лечение постимперских комплексов неизбежно вызывает стремление унижать других. С этой точки зрения равноправные партнеры России — только государства «большой семерки», самые крупные и сильные на земном шаре. Партнером может быть также НАТО или Евросоюз, но не такие середнячки и мелкота, как Польша или прибалтийские республики. Россия открывающаяся, демократизирующаяся — это не та Россия, которая сосредотачивается вокруг власти. После ельцинской фазы Россия вошла в путинскую, совсем другую. Борис Ельцин не умел или не хотел обращаться к старой модели. Владимир Путин делает это, похоже, с полной убежденностью и успешно».

Но во всем этом есть новые элементы, вытекающие из необходимости сосуществования и взаимодействия на международной арене:

«В сфере политики, особенно политики безопасности, Россия уже давно оставила откровенно антагонистические по отношению к Западу позиции и, поняв многие вызовы современности, стала его союзником. Нет сомнения, что в отношениях Запада с Россией мы имеем дело со многими путями, по которым движение идет в обоих направлениях. Так происходит в отношениях с Россией Запада, а значит, и Польши. Мы в Польше твердо знаем, что наше государство стало частью западного мира — разумеется, по современным критериям, а не по тем, которые уцелели со времен холодной войны. Знают это и наши западные партнеры, хотя приходится признать, что это знание нелегко прокладывало себе путь в их сознание. Следующий шаг — укрепить этот факт в сознании русских и России. Это наверняка нелегкая задача, так как исторический опыт и прочные стереотипы подсовывают другой образ. Быть может, в глазах России Польша в последний раз составляла часть Запада в эпоху наполеоновских войн, а для более просвещенных русских — в межвоенное двадцатилетие. Иллюзии в политике весьма опасны. Если в России бытует иллюзия, согласно которой Польша не принадлежит к Западу, то многие шаги России по отношению к Польше находят объяснение. Но ничего не поделаешь: политические карты тем отличаются от физических, что подвергаются изменениям. И то, что Польша — западное государство, это не манифест и не грезы, а политический и материальный факт. Со всеми его последствиями. В том числе и тем, что на Запад ложится задача помочь России принять это к сведению».

И вот, в то самое время, когда я выписывал цитаты из статьи Йонаса, возникла новая заваруха, то есть ответ российской Главной военной прокуратуры на ходатайства по катынскому делу. Этому, в частности, посвящена статья Анджея Качинского и Яна Ордынского в газете «Жечпосполита» (2006, №54). В статье говорится:

«Главная военная прокуратура Российской Федерации еще 18 января приняла решение по индивидуальному ходатайству польских гражданок, родственниц одного из погибших в Катыни. Однако она указала, что это решение действительно также в отношении ходатайств всех лиц, которые обратились в ГВП с тем, чтобы катынские жертвы были охвачены предписаниями закона 1991 года о «реабилитации жертв политических репрессий». Польское посольство в Москве зарегистрировало несколько десятков таких ходатайств. (...) В обосновании, с текстом которого мы смогли ознакомиться в пятницу [3 марта], говорится, что закон 1991 г. относится только к реабилитации жертв политических репрессий, осужденных на основе Уголовного кодекса. А убитых в Катыни судили вне его рамок. «...в ходе предварительного следствия по указанному уголовному делу, к сожалению, не было установлено, на основании какой статьи Уголовного кодекса РФ (в редакции 1926 г.) были привлечены к уголовной ответственности указанные лица, так как документы были уничтожены» — так звучит окончательное заключение ГВП. «Жечпосполита» обратилась к экспертам.

Проф. Войцех Матерский, историк, Польская АН: «В деле Катыни российская прокуратура не автономна. Это решение не могло быть принято без ведома президента Путина. И от него (или его преемника) зависит, изменит ли Россия правовую оценку этого преступления и когда».

Проф. Витольд Кулеша, Институт национальной памяти: «Это решение показывает важность польского следствия. Позиция российской прокуратуры не может остаться единственной правовой оценкой, сформулированной по этому делу».

Божена Лоек, «Катынская семья»: «На Нюрнбергском процессе советский прокурор доказывал, что катынское убийство было преступлением геноцида, до тех пор, пока рассчитывал, что вину удастся свалить на немцев. Таким образом, уже тогда было признано, что это политическое преступление».

Так говорят эксперты, а авторы комментируют:

«5 марта 1940 г. Сталин и члены политбюро ЦК ВКП(б) подписали решение, в котором поручили органам НКВД приговорить польских граждан — 14 700 военнопленных и 11 тысяч заключенных в тюрьмах Белоруссии и Украины — к высшей мере наказания. Так называемые тройки, особые совещания НКВД, рассматривали их дела в особом порядке, без вызова арестованных, без предъявления им обвинений, без обвинительных заключений. В том же документе Сталин и его сотрудники определили поляков, подлежащих расстрелу, как «закоренелых, неисправимых врагов советской власти», а в другом месте того же решения сказано, что все они враги советской власти, полные ненависти к советскому строю».

И, наконец, мнение Анджея Пшевозника:

«Позиция России во вопросу о катынском преступлении за последние годы прошла знаменательную эволюцию. Началось с миссии Рудольфа Пихои, начальника государственного архива, который 14 октября 1992 г. по поручению президента Бориса Ельцина передал президенту Леху Валенсе документы относительно катынского преступления. Среди них был протокол заседания политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 года. (...) Передачу этих документов я считаю важнейшим решением российской стороны, принятым за все минувшие годы по катынскому делу. Потом наступили недвусмысленные заявления президента Ельцина об ответственности за это преступление. Было решение о начале следствия Главной военной прокуратурой, и первые несколько лет оно велось без всяких помех. В это же время шли переговоры о строительстве кладбищ, завершившиеся в 2000 г. открытием некрополей в Катыни и Медном. После этих событий воцарилось молчание, прерванное 21 сентября 2004 г. решением о закрытии дела, следствие по которому продолжалось 13 лет».

Теперь с момента начала следствия прошло уже 15 лет, и вот перед нами новая фаза эволюции отношения российских властей к этому преступлению. При этом нельзя забывать, что решения, принятые по катынскому делу Горбачевым и Ельциным, натолкнулись в России на сопротивление таких национал-большевиков (кстати о терминологии), как господа Мухин и Куняев, автор несомненно очаровательной книжки «Шляхта и мы», единственная цель которой — науськивать русских на поляков. Что, впрочем, неудивительно при непрекращающихся нападках Куняева на «Новую Польшу».

В конце концов не секрет, что еще Хрущев хотел раскрыть катынское дело, но, по слухам, его отговорили от этого польские коммунисты. Очевидно, что полное раскрытие катынского дела — в интересах как Польши, так и России. Очевидно также, что Польша не может пойти ни на какие «уступки», потому что уступать нечего. И когда я об этом размышляю, то вижу два осмысленных объяснения поведения российских властей. Либо они хотят ради каких-то неясных политических целей «отложить на потом» полное раскрытие катынского дела, то есть еще какое-то время эту карту «разыгрывать», либо — и это кажется мне более вероятным — боятся, что «победа» поляков в этом вопросе повлекла бы за собой целую лавину подобных дел. Одно не подлежит сомнению: пока всё не будет названо по имени, катынское дело будет вызывать эмоции, скорее не способствующие нормализации польско-российских отношений. Но когда-то придется всё назвать по имени — и чем позже, тем хуже для всех. Я не сомневаюсь, что тогда в российском УК появится преступление «катынская ложь», преследуемое в судебном порядке, как преследуется в Германии «освенцимская ложь».

Примечание Натальи Горбаневской:

Российский закон о реабилитации отнюдь не ограничивает понятие «жертвы политических репрессий» жертвами статей УК РСФСР. Сама ГВП проговаривается, указывая, что «официальных решений судебных или несудебных органов о применении к погибшим репрессии по политическим мотивам, как того требует действующее реабилитационное законодательство, не имеется». Итак, согласно действующему законодательству, для признания человека жертвой репрессий статья не обязательна. С другой стороны, официальное — хоть и полвека засекреченное — решение несудебного органа, т.е. политбюро ЦК ВКП(б), имеется. То есть решение ГВП прямо противоречит действующему закону о реабилитации. Стоит добавить, что аналогичным образом Генеральная прокуратура РФ не признала жертвами политических репрессий членов расстрелянной царской семьи.