Новая Польша 2/2018

Выписки из культурной периодики

В подборке материалов, посвященной современному положению в Польше, на страницах гданьского журнала «Пшеглёнд политычны» (№ 145-146/2017) мое внимание привлек очерк «Конец Третьей Речи Посполитой. Сценарии будущего» Павла Коваля, политолога, бывшего депутата Европарламента и бывшего заместителя министра иностранных дел. Он пишет, что сейчас наступает конец длившейся с 1989 года польской belle epoque, а страна вступает в переходный период. Характеризуя накопленный Польшей опыт, автор указывает на три главных фактора: «Первым были гарантии безопасности со стороны наиболее сильного игрока на планете, назовем это участием в Pax Americana. В отношении формирования Третьей Речи Посполитой это был самый главный фактор, однако не замеченный или недооцененный польскими политиками. Сущностью его было обеспечение — первый раз с XVIII века — стратегических условий, позволяющих укрепиться польской государственности в сложных международных обстоятельствах. (…) Вторым элементом, характерным для Третьей Речи Посполитой, была либеральная демократия с чрезвычайно развитым принципом check a balance и связанными с этим институтами, символом которых останется Конституционный суд. Третьим конструктивным элементом Третьей Речи Посполитой была созданная Лешеком Бальцеровичем либеральная экономическая модель — одна из наиболее свободных на континенте, которая впоследствии дала польской экономике значительные конкурентные преимущества в Европейском союзе. А вместе с тем, когда уровень жизни почти всех поляков повысился, данная модель породила враждебность к Третьей Речи Посполитой со стороны как левых, так и правых сил. Проще сказать, в один прекрасный момент успехи реформ начала девяностых годов оказались забыты, а пробужденные общественные ожидания трудно было удовлетворить».
В принципе, с этой картиной можно согласиться; стоило бы, однако, указать на дополнительный фактор, имевший особый вес. А именно: весьма значительным было то, что в период построения основ суверенитета Третьей Речи Посполитой страна впервые оказалась в положении, когда оба могущественных соседа Польши были заняты главным образом собственными проблемами: Россия — созданием нового строя после распада Советского Союза, а Германия — объединением страны. Польша воспользовалась этой pieredyszkoj, инициированной pierestrojkoj. Что же до тех самых либеральных институтов демократии, важнейшим элементом которых была гарантия независимости судебной системы, способной контролировать остальные ветви власти, то для многих, в том числе для Ярослава Качинского или бывшего маршала Сейма Марека Юрека, эта независимость судов стала символом их бессилия в правовом поле, то есть юридического ограничения начинаний законодательной, а в еще большей мере — исполнительной власти. Параллельные реформы Конституционного суда и правовой системы в Польше — это попытка изменить такое положение вещей, что вызывает беспокойство Евросоюза. Причем беспокойство будит не сам характер этих реформ, а их противоречие действующей конституции: то есть вопрос в том, что насколько подчинение Конституционного суда исполнительной власти возможно de facto, настолько это невозможно оформить de jure, ибо Качинский не располагает в парламенте большинством, необходимым для изменения конституции.
Дальнейший ход анализа Коваля отличается оригинальностью: автор указывает на связь нынешних перемен в Польше с тем, как линия поведения властей вписывается в проявляющиеся на Западе тенденции: «Польша оказалась ближе всего, со времен Ренессанса, общественно-политическим трендам Запада. В Польше постепенно прижились общественные и экономические течения, характерные для всего Запада. Парадокс состоит в том, что Польша столь приблизилась — в смысле восприятия политических тенденций и претензий граждан — к странам Евросоюза и к США, что Третью Речь Посполитую прикончила не какая-то экзотическая хворь с Востока, но вирус, идущий от Запада. Вирус популизма. То есть возрастание популистских настроений, бунт против элит, соединенные с возрождением националистических идей. Поскольку еще не придумано общее название для этого комплекса явлений, определим его, с учетом задач настоящего текста, как цифровой популизм. Цифровой, поскольку его триумф тесно связывается с методом обмена новыми идеями. Этот вид популизма охватывает сейчас весь Запад, который мы знаем. (…) Популистские партии уже преодолели самый трудный барьер и в некоторых случаях представлены в правительствах. Это реальный поворотный пункт, поскольку с данного момента такие партии имеют возможность фактически формировать политику самых богатых западных стран». При этом в Польше — продолжает Коваль свои выводы — подобное явление выказывает свою специфику посредством обращения к наследию Юзефа Пилсудского, с его антипарламентскими установками и программой санации, идеей оздоровления общественно-политической жизни путем устранения демократических механизмов.
По мнению Коваля, Польша в данный момент находится в переходном периоде от Третьей Речи Посполитой к новым формам политической экзистенции. В заключение статьи автор пишет: «Сегодня никто не знает, к чему приведет нас переходный период после конца Третьей Речи Посполитой. Будем ли мы упорно стремиться понять свой польский опыт авторитаризма, размышляя над историей, и заявим, что им была санация, или начнем выполнять урок с начала? Второе решение было бы фатальным. Как современный популизм — цифровой, так и сегодняшний авторитаризм также, возможно, будет цифровым, что в каком-то измерении (например, в более пристальном контроле над гражданами) окажется жестче, чем известные нам из истории авторитарные системы. И последнее замечание: не закончится ли наш нынешний переходный период, как это обычно в Польше бывает, большим скандалом? Но, к счастью, с относительно мягкими следствиями и выборами, в результате которых одну команду «пост-Солидарности», как это уже неоднократно было, заменит другая, того же корня?»
Что ж: это хороший вопрос, который, однако, не учитывает воздействия демографического фактора. Уже сегодня политические группировки в Польше трудно определить как «пост-Солидарность»: с момента возникновения «Солидарности» прошло уже без малого 40 лет, и в активную общественную жизнь вступают те, для кого и связанный с «Солидарностью» революционный порыв августа 1980 года, и военное положение — это скорее исторические события, чем современность. Политики, непосредственно взращенные «Солидарностью», уже весьма немолодые господа, а их опыт и амбиции, скроенные по меркам позднего «реального социализма», для молодых — пережиток. По мере истечения первой четверти XXI века идеи, выработанные в кругу старцев, которые во многом мыслили о политике в категориях века XIX, должны оказаться анахронизмом. Открытым остается главный вопрос: с чем придут молодые?
Если вслушаться и вчитаться в аналитику, касающегося нынешнего положения вещей (не только в Польше, но и в мире), все отчетливее просматривается ощущение кризиса и потребность перемен; однако же никто не сумел точно определить хотя бы характер процессов, происходящих в политике и общественной жизни. Вроде как всем известно, что дальше так нельзя, но у нас проблемы с определением не только того, как должно быть, но того, как оно есть. «Вирус популизма бродит по Европе», — словно бы говорит Павел Коваль. Однако, возможно, механизм иной.
Единственное не подлежит сомнению — что-то в Польше завершилось. О своих ощущениях, связанных с этим, рассказывает в интервью еженедельнику «Newsweek» (№ 2/2018), озаглавленном «Ген самоуничтожения», прозаик Анджей Стасюк: «Эти 25 лет — какое-то чудо! Кому дано было их прожить, должен этому радоваться. Я радуюсь этим чудесным годам, когда смотрел на мою страну, которая изменяется, становится безопасной, шаг за шагом уходит со свекольных полей и встраивается в европейскую действительность. Но мы забыли, что ничего не достается даром. И сейчас за это чудо придется заплатить. За те годы, когда мы могли делать то, что мы хотели. И делали. Мы использовали наше время, а сейчас нам за это выставляют счет. (…) У меня такое впечатление, что мы переживаем нечто вроде народного мщения, что часть людей мстит тем, кто успел возрадоваться данной на минутку свободе. Попробовали ее, познали ее вкус лишь некоторые — и думали, что так уже будет всегда. Забыли о тех, которым эта свобода вовсе не нравится. (…) Так что настало время реванша. Зависть — это одна из самых польских черт. Сапожник обзавидовался: ксёндз в епископы продвинулся. Нынешние правители прекрасно об этом знают. И прекрасно умеют удовлетворить эту потребность в зависти. Их риторика — это риторика мстителей. Раздавить всё, что удалось тем, кому удалось. Ни патриотизм, ни взгляды здесь ни при чем. (…) Ленин заявлял, что управлять может даже кухарка. Да, может. Мы как раз убедились, что лидерство элит — это очередной миф. Элитой может быть любой, кто себя таковым сочтет. Может, так, в сущности, и есть, мы, возможно, свидетели очередной мировой революции, и Ленин со своей кухаркой оказался пророком, хотя тогда говорил о своих коллегах, а не о Дональде Трампе и остальных современных помазанниках». А на вопрос о суверенитете, который часть польских политиков трактует как непреходящую ценность, Стасюк отвечает: «Воображаемый суверенитет. Каждый человек, у кого есть хоть капля мозгов, знает, что современный мир — это система сообщающихся сосудов. Даже Россия не суверенна, поскольку у нее за спиной Китай. Причитания о суверенитете — это чистая иллюзия. Выбирать можно только из двух возможностей: Запад — или топкий, готовый нас поглотить Восток. (…) Заканчивается наш флирт с Западом, которому мы не подходим, которого не хотим, который не про нас. Одинокие, закомплексованные и дезориентированные, мы вновь станем легкой добычей — чтоб не сказать: как в 1939 году. (…) Нет готового рецепта, что делать. Я тоже чувствую беспомощность, но по-прежнему верю, что жалко этой страны, чтобы подверглась аннигиляции. Это не плохая страна. В ней живет много прекрасных людей, которым я пробую втолковать, что они не из этого народа. Пробую создать альтернативную действительность, в которой для них нет места».
Звучит это довольно пессимистично. Хотя и не должно. Каждый видит действительность, которая есть, но не каждый знает, что живет в переходный период. А ведь всегда живет в переходный период, и никогда не известно, что будет послезавтра. Марксисты, правда, хотели нам внушить, что историей управляют какие-то железные законы и принципы, тогда как ею управляют люди, со своими недостатками, слабостями и нелепостями. Эпизоды истории складываются из едва предвидимых случайностей. О том, что сегодня бродит по Европе, будем знать через каких-то пятьдесят лет — или даже позже. Мы знаем, что перемены необходимы. Несколько менее понимаем, что они необходимы всегда: для молодых, которые сегодня вступают в жизнь, нынешнее положение вещей — исходный, а не конечный пункт. Им предстоит дальше тянуть этот воз, по своим собственным дорогам. И наверное, имеет смысл привести в заключение слова из обширного интервью под заголовком «Кто те люди, которые голосуют за „Право и справедливость”», которое дал изданию «Польша. The Times» (№ 4/2018) социолог Мацей Гдуля, отметивший, что самыми главными проблемами общественной жизни в ближайшем будущем станут вопрос беженцев, будущее Европейского союза, гендер и охрана окружающей среды: «По моему мнению, выиграет тот, кто эти темы поднимет, но всерьез, веря, что это важно, а не затем, что на этом можно заработать очки. Это должен быть кто-то аутентичный. Сегодняшняя политика выглядит таким образом, что люди идут за тем, кто искренне защищает определенные ценности, ответственно высказывается о важных делах».