Новая Польша 6/2018

Ужасный гомо сапиенс

Гжегож Врублевский. Фото: Э. Лемпп.

Гжегож Врублевский (р.1962), дебютировавший еще в кругу независимого ежеквартального журнала «БруЛьон», много лет живет в Копенгагене. Его поэзию отличает обостренная чуткость к деталям, сосредоточенность на конкретном событии. Поэт избегает обобщений, но в то же время искусно оперирует своей эрудицией, как, например, в стихотворении «Схема суммации (о болезни Джона Т.)»:


Если бы даже
кто-то досконально изучил Сервантеса,
ему никогда не пришло бы в голову
посвятить себя Дидро или хотя бы
схеме суммации у Панфило Сасси.


Эти маленькие повествования — свободное речевое плавание по океану существования; свободное, то есть не подчиненное никакой заранее принятой теории навигации: мир проявляется во множественности явлений — обыденной и необычной, трезвой и пьянящей, реалистической и визионерской — не важно. Существен момент сосредоточенности, категоричное «так я хочу» автора, который не скрывает иронической дистанции по отношению к создаваемому миру и к тем, кто его воспринимает, что, пожалуй, отчетливей всего выражено в стихотворении «Голубые головы»:


10 литров уцененного акрилового океана!
Дадим ему название — ГОЛУБЫЕ ГОЛОВЫ -
и обойдем с ним ютландские деревушки.
Представьте этих угрюмых свинарей
и страусоводов... (...)
А потом свернем лавочку — и на теплые острова!
Искать новую версию пантеизма.


Сгущенная образность этих стихотворений, телеграфная (может, сегодня лучше сказать: «эсэмэсочная») краткость и быстрота передачи позволяют точно, без лишних подробностей представить современную действительность, как в стихотворении «Скоро мы отправимся в путь»: «радостный/ конец пост-пост-античности,/ и ледниковой эпохи,/ и квантов». Здесь много отсылок к «параллельным мирам», которые то и дело приоткрывают свои окна в отдельных стихах. Немало также афористичных — насыщенных иронией — умозаключений, например: «В конце концов я остался среди рогатых насекомых./ Абсолют всегда был рядом». Мысль несколько сатанинская, но в этой поэзии каждое слово на своем месте, полно своего смысла, а логика рассуждений подчинена своим принципам, первый из которых гласит: «так я хочу».
Эпизоды истории становятся — как война во Вьетнаме в стихотворении «Рододендроны...» — эпизодами беспамятства. Где-то вспыхивают «иракские фейерверки». Мы узнаём, что «Лима снова в руинах» и что «нам удалось избежать Фиделя». Но: «Всё, что только что было,/ не имеет уже никакого значения», — читаем в стихотворении «Свет в кафедральном соборе». Тем более что герой этих стихов живет не в ритме «истории», а в ритме природы. И потому может «обратиться к папе римскому насчет/ посредничества в общении с Чужими». Он сам — Чужой. В этом тоже иногда состоит поэзия.
Но действительно ли это — ритм природы? А если цивилизационная неразбериха, отраженная творчеством Врублевского, не соответствует предначертанному ходу вещей? Сгущение нарратива, заметное в стихах и прозе, в драматических повествованиях и эссе, есть своего рода «отстирывание» экзистенциальных реалий и интеллектуального опыта. Такую литературу называют «эрудиционной», но эрудиция повествователя в произведениях Врублевского производит впечатление естественности, она не «заученная». Битва в Тевтобургском лесу и разгром римского легиона в седьмом году нашей эры или философские изыскания Людвига Витгенштейна в этом многоголосом повествовании — взаимопроникающие пространства. Повествование не подлежит строгой жанровой классификации, его невозможно описать готовыми формулами литературных конвенций, выработанными литературной теорией.
Закончить стоит глоссой из книги «Ошибка Мартина Лютера»: «Что ужасает меня в Дании (стране Бора и Кьеркегора, государстве заботливом и толерантном, где высок уровень жизни и т.д.)? Меня ужасает гомо сапиенс. Так же, как в Вилянове и остальных ни в чем не повинных уголках Земли. Меня ужасает гомо сапиенс».