Новая Польша 5/2011

ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

Одним из самых интересных явлений в польской культурной, в том числе литературной, жизни после 1989 года стала ее регионализация. Профессор Януш Славинский комментировал это в нашумевшем в свое время очерке «Падение центра». И действительно, мы имеем дело с необычайно динамичным развитием региональной культурной прессы, преимущественно ежеквартальных или выходящих раз в два месяца журналов, обычно небольшого тиража, однако умеющих гармонично сопрягать свою региональность с общенациональной перспективой. Для меня это не слишком удобно, так как вместо нескольких «центральных» журналов мне приходится просматривать несколько десятков названий, иногда в самом деле локальных, как, например, нерегулярно выходящий уже 15 лет журнальчик «Лабус», издаваемый в поморском городке Лобез, интересный тем, что сосредоточивается на реконструкции местной традиции, на основании чего углубляется в историю (не только польскую), а затем пытается выстроить своего рода историческую преемственность. Такая тенденция особенно сильна на «постнемецких» землях, которые Польше достались в результате политических перемен после Второй Мировой войны. В коммунистический период об этом прошлом говорить не особенно разрешали. В этом контексте ситуация Ольштына, Вроцлава или Щецина, а в известной мере и Гданьска напоминает ту, с которой имеют дело жители Калининграда, российская принадлежность которого, как бы то ни было, — опыт сравнительно недолгий.

Не подлежит сомнению, что традиция этих земель и регионов составляет своеобразный палимпсест, что история пишется здесь в последовательных, накладывающихся друг на друга, часто многоязычных слоях текстов. И не подлежит также сомнению, что эта история может быть как источником небезопасных претензий, так и шансом на полифоничность, гармоничное сосуществование многих потоков традиций. Рецепт, который полякам — и не только им — рекомендовал после войны Ежи Гедройц, состоит в том, чтобы, независимо от запутанного подчас прошлого, признать существующее положение вещей и одновременно найти язык, позволяющий сохранить всё, что было ценным в минувшие времена. Говоря иначе: чтобы прошлое стало в большей мере путем к диалогу, пусть иногда трудному, нежели пространством никогда не кончающихся междоусобиц. Тем более что прошлое — это только пролог будущего, ибо существующее положение вещей никогда не дается нам раз и навсегда.

Региональная самобытность не должна противоречить государственной. До Второй Мировой войны Силезия обладала в Польше широкой автономией, о чем сегодня обычно не очень хотят помнить. Это всегда был регион, оберегающий свою специфику. После 1989 г. в Силезии возникло движение, направленное на возрождение былой автономии. Даже более того. При переписи многие жители региона, в котором имеется сравнительно многочисленное немецкое меньшинство, свою национальность декларировали как «силезскую», отличную от польской и немецкой. Официально такой национальности не существует, и это стало для Ярослава Качинского, председателя ПиС и брата погибшего в смоленской катастрофе президента Польши, поводом написать, что «силезская национальность» представляет собой «закамуфлированный вариант немецкой». Это утверждение вызвало многочисленные, довольно эмоциональные комментарии. Один из них — интервью с профессором Марией Шмеей «Возникает силезский народ», опубликованное на страницах еженедельника «Ньюсуик-Польша» (2011, №15/). На вопрос журналиста, существует ли силезский народ, Мария Шмея ответила:

«Он формируется. До недавнего времени он не существовал сколько-нибудь выраженным образом, но ощущение культурной обособленности, иная история, выталкивание на обочину общественной жизни в Польше привели к тому, что силезцы начали думать о себе как об отдельной национальной группе. Идея назваться «силезским народом» сравнительно нова, но силезская самобытность всегда была для большой группы жителей региона самой важной, основополагающей. Раньше ее определяли как региональную, а сейчас сами силезцы всё чаще говорят о себе как о народе. Следует помнить, что процессы этногенеза динамичны. Еще 150 лет назад не говорили об украинском народе, ибо он только формировал свою особость. Сегодня никто не ставит под сомнение его существование».

И далее, комментируя многовековую разорванность Силезии между Польшей и Германией:

«Силезская самобытность формируется в оппозиции по отношению как к польской, так и к немецкой. В XX веке силезцы в каждом поколении меняли записи о своей национальности: с немцев на поляков и наоборот, — но всегда ощущали свое маргинальное положение в рамках этих наций. Силезскость позволяет им достичь полной субъектности. Они становятся самими собой, а не родными или сводными братьями. (...) Даже если бы идея определить себя как народ была подсказана политиками, следует признать, что она отвечала потребностям группы. Лидеры Движения за силезскую автономию прекрасно понимают силезцев, знают, чт? их тревожит, какие у них проблемы, и действенно отвечают на чаяния силезской группы. Силезцы в течение всего периода существования ПНР были группой тихой, социально прозрачной, о них не говорили как о чем-то обособленном — потому, наверное, что важна была добыча угля, — их тогда приголубливали, хотя не все они были шахтерами».

И действительно, если говорить о том, что профессор Шмея определяет как «тихую группу», то в эпоху ПНР Силезия со всей очевидностью представляла собой своеобразную культурную пустыню. Существующий сегодня в Катовице Силезский университет был создан только в середине 80 х, сегодня это необычайно динамичное учебное учреждение. В Силезии после войны культурной периодики в принципе не было — сегодня внимание привлекают ежемесячник «Шлёнск», а также выходящий раз в два месяца журнал «Опции» и ежеквартальники «Fa-art» и «Аркадия». И сегодня Силезия стала своего рода кладезем литературы. Но это всё процессы, развитие которых приходится на период после 1989 го, т.е. на время развития регионализма в Польше.

Это не значит, что обращение к теме региона и его культуры подразумевает выбор «силезского варианта». Тем не менее, безусловно, это всегда выбор, указывающий на специфику опыта региона, как, например, в нашумевшей недавно книге-репортаже Магдалены Шейнерт «Черный сад» или в прекрасно принятом критикой романе знаменитого режиссера и депутата Сейма Казимежа Куца «Пятая сторона света». Почему же тогда высказывание председателя ПиС вызвало столь сильную волну (я привел здесь лишь несколько голосов) обсуждений и рассуждений? Именно этим вопросом задается в статье «Силезский дух» Войцех Цесля на страницах еженедельника «Впрост» (№ 15/2011):

«Никто еще не сделал лучшего подарка Движению за силезскую автономию. Довольно было, чтобы Ярослав Качинский написал о силезском духе как о закамуфлированном немецком, и сегодня кто угодно по всей Силезии рад заявить, что посылает в задницу Качинского и его партию. Ежи Полячек, известный в Силезии депутат от ПиС, расценивает движение за автономию как скоротечную моду: “В прессе проблему профанируют. На телепередачи «к завтраку» приглашают знаменитостей, которых расспрашивают о Силезии. Почти никто не разговаривает с подлинными силезцами, у которых есть что сказать на эту тему”».

Дело, однако, не так просто. Цесля пишет: «Силезской национальности не существует. Ее не признают польские власти и международные инстанции. Несмотря на это при последней переписи в 2002 г. к ней отнесли себя свыше 170 тыс. жителей». И в конце статьи: «Но в Силезии (...) чувствуется энергия. И желание дискуссии: что такое сегодня силезская самобытность? (...) Активизировались силезские неправительственные организации. «Pro Loquela Silesiana» — Объединение развития и пропаганды силезской речи издало букварь [силезского языка] (...). Богдан Кулаковский, известный фотограф, давно ощущает эту энергию. Себя он считает поляком, а силезцев — народом: “Их отличают определенные черты. Солидность, независимо от того, образованные люди или простые. Здесь уже десять поколений знает, что винт закручивается вправо. Поэтому они основательны. Силезцев не проймешь аргументами, основанными на эмоциях. Как правило, они руководствуются разумом и очень рациональны. Отсюда и большая популярность требования автономии”». И далее: «Кулаковский при переписи заявит себя силезцем: “Никто не перенесет Силезию в Германию. Это страхи людей, не знающих истории. Кроме того, по пути надо будет занять Чехию”».

Но также в конце мы узнаем, каковы причины всей этой катавасии. А именно: местные деятели из «Гражданской платформы» создали в органах местного самоуправления коалицию с деятелями Движения за автономию Силезии:

«Когда в 2009 г. Рышард Садлон из хожувского самоуправления направил запрос по поводу цвета сидений на Силезском стадионе, все крутили пальцем у виска. Садлону не понравились предложенные архитектором национальные цвета — бело-красные. Поднялась шумиха. Отказаться от бело-красных сидений в пользу желто-голубых (цвета Силезии) потребовало Движение за автономию. Ситуацию комментирует один из деятелей ПиС: “Это показывает, кто в самом деле сегодня владеет душами в Силезии (...). «Платформа» ничего не понимает. Ей кажется, что это союзник, как любой другой”».

Так это выглядит в перспективе сиюминутной политической игры. Несколько иначе видят исследователи, например профессор Вавжинец Конарский, который в интервью, озаглавленном «Чтобы Польша была Польшей, в ней должны быть силезцы», в «Газете выборчей» (2011, №83) заявляет:

«Верхняя Силезия интересует меня в связи с моими научными занятиями — более 20 лет я изучаю проблемы этнорегионализма в Европе. То, что происходит в Силезии, для исследователя невероятно интересно (...). Если мы сочтем, что правы те, для кого народ — это сущность, возникшая сотни лет назад, меняющаяся, но всегда сохраняющаяся, то силезского народа не существует. Если встанем на точку зрения тех, кто доказывает, что народом может быть любая группа людей, которая считает, что хочет им быть, то тогда силезцы становятся народом. Проблема не только в том, что это концепции взаимоисключающие, но и в том, что в польском дискурсе откровенно доминирует первая, вдобавок подкрепленная национал-демократической идеей Романа Дмовского (...) в Польше, где всегда в выигрыше традиция унифицированной нации, силезец может существовать только как поляк».

Далее в интервью Конарский говорит, что одним из источников укрепления «силезского духа» стала растущая сила этнического регионализма в Европе: «Силезцы увидели, что они не одиноки в своей инаковости, и пробудились. Они увидели, что в Европе общность языка, происхождение, обитание на какой-то территории, обычаи, бытовые нормы могут стать основой для этнического обособления. Как баски, каталонцы или галисийцы в Испании, бретонцы или корсиканцы во Франции, валлийцы и шотландцы в Великобритании. (...) У силезцев глубокое историческое чувство своей особости, но катализатором перемен в них самих стало приобщение Польши к процессу европейской интеграции. И вырастающее отсюда убеждение, что можно быть отличным от народа, доминирующего в стране, и что нет в этом ничего плохого. Напротив. (...) В союзной Европе ослабевают национальные государства и активизируются этнорегиональные движения. Говоря сегодня о Силезии, мы говорим о чем-то большем — о том, насколько Польша и поляки подготовлены к выполнению одного из основополагающих для союзной Европы требований: «единство в многообразии». Наше польское единство вообще не должно основываться на убеждении, что мы все поляки, раз говорим по-польски. (...) Сегодня мы боремся с инаковостью силезцев, очень скоро будем переживать то же самое с вьетнамцами, а возможно, и с мусульманами».

Прогуливаясь по улицам Варшавы, нетрудно заметить, что — под воздействием миграционных механизмов, которыми никакие политики не в состоянии овладеть, — этот город становится все более этнически разнообразным: так, вьетнамцы составляют в нем довольно заметную группу. Мы живем в период нового переселения народов, что у политиков время от времени вызывает стремление сдержать этот процесс. Но дело в том, что его не сдержишь, — и мы должны, вместо того чтобы задумываться, как заблокировать наплыв чужих (как это сегодня происходит в Италии, куда устремились потоки беженцев из Северной Африки), разработать интеграционные механизмы и структуры. Достижимо ли это? Вопрос остается открытым. Одно не подлежит сомнению: «инаковость» перестает быть исключением, становится повседневностью и может быть причиной драматических конфликтов. Европа в определенной мере находится сегодня в ситуации Римской империи в период вторжений всё новых волн варваров. Быть может, одним из уроков, которые помогут в овладении этими процессами, станет осознание и культивация собственной многокультурности. Об этом тоже говорит профессор Конарский в заключительной части интервью, когда, описывая ситуацию в Верхней Силезии, подчеркивает:

«Польша должна поддержать становление высокой культуры в регионе, которая там всё еще хромает. В течение многих веков к Верхней Силезии относились с пренебрежением — сначала германское государство, а затем, значительно более короткий срок, и Польша. (...) Я участвую в дискуссиях, во встречах с силезцами и всё время напоминаю: меня с ними больше объединяет, чем разделяет, хотя я этнический поляк (правда, с примесью греческой и украинской крови), а они этнические силезцы (или хотят быть таковыми). В детстве на меня огромное воздействие оказали силезские фильмы Казимежа Куца. Я учился на них и польскому, и силезскому патриотизму».

Меня это особенно и лично интересует, поскольку я поляк, но с примесью литовской, греческой и кашубской крови — если это что-то значит. А иногда значит: когда Литва провозгласила независимость, первым государством, которое ее признало, была... Исландия. И тогда ни с того ни с сего вдруг вскипела во мне литовская кровь. И злость на Польшу, что пропустила Исландию вперед. Это иррационально? Наверное, да. Дело в том, что в таких делах рациональность умолкает. И, наверное, поэтому следует к ней стремиться.