Новая Польша 9/2017

Война в кофейнях

О том, что Польша не настолько разобщенная страна, как принято считать. Ведь если бы противоречия, на самом деле были столь глубоки, то любой, даже мелкий, спор вызывал бы зрелищную конфронтацию.

Если утром включить ТОК FM, вечером посмотреть новости на TVN и правительственных каналах, а перед сном послушать «Радио Мария», того и гляди, поверишь, что в Польше обитают две чуждые друг другу нации. А тот факт, что они говорят на одном языке, следует признать капризом природы. Капризом по-своему интересным, но исключительно неудобным: ведь если бы из-за языкового барьера понять другую сторону было труднее, то и степень нервозности была бы меньшей. А так неустанный поток информации через СМИ создает впечатление постоянного кипения.
И здесь стоит отметить еще один парадокс. Если бы поляки находились на таком эмоциональном подъеме, какой ежедневно демонстрируют оппозиционные СМИ (когда-то именовавшиеся главными), а подтверждают это, выражая свое несогласие с их возмущением, СМИ правительственные (захваченные прежними непокорными), то на улицах должны были бы штабелями лежать трупы. Но всё спокойно. Даже в Варшаве во время манифестации по случаю 11 ноября*, в отличие от прошлых лет, было так мало событий, что сенсацией стал вымазанный черным кремом Яцек Хуго-Бадер из «Газеты выборчей», который — замешавшись в толпу — решил показать, как «правые и патриоты» относятся к иностранцам.

Загадочно мягкие результаты польско-польской войны может объяснить только то, что она касается лишь немногочисленных элит. Той, что отстранена от власти и ведет борьбу за ее возврат, и новой, упорно притворяющейся, что она вовсе не элита, а лишь покорный слуга суверена. А суверен — мы, граждане — не слишком верит, будто его мнение что-то значит. На очередную войну наверху, которую в СМИ показывают как общенациональный конфликт, мы поглядываем со стороны. Ведь в старой элите мы давно разочаровались, а новая делает все, чтобы за короткое время добиться такого же эффекта.
И столь глубокие различия наверху не переносятся на все общество. В противном случае, более чувствительных результатов ждать пришлось бы не слишком долго.

Вера без эмоций
Ничто так не разжигает в людях ненависть, как религиозные различия. Вдобавок религия — это еще и полезный инструмент для политиков, позволяющий управлять общественными симпатиями. Хотя при чрезмерном накале эмоций возникает опасность, что они выйдут из-под контроля. А когда различия, разделяющие общество, слишком уж глубоки, тогда для взрыва достаточно даже третьеразрядной мелочи. Хотя бы того факта, что в нужный момент кто-то не снял шапку.
Это произошло 16 июля 1724 г. в Торуне, когда по улице мимо лютеранской церкви св. Иакова двигалась процессия в честь Богоматери. Ученик действовавшей при храме гимназии стоял с покрытой головой. К нему подбежал слушатель иезуитского коллежа Станислав Лисецкий и сбил с него шапку. Через мгновение на улице уже дрались ученики обеих школ. Драку прекратило только вмешательство городской пожарной охраны. По приказу бургомистра Лисецкий был арестован. Тогда группа католиков похитила случайного лютеранина, чтобы произвести обмен. Ответ другой стороны был мгновенным. Протестанты разгромили иезуитский коллеж и осквернили тамошнюю часовню. Вынесенные из нее фигуры святых и Богоматери сожгли на заранее подготовленном костре. Известная во всем мире толерантность Речи Посполитой Обоих Народов в то время превращалась лишь в воспоминание.
Торуньскими беспорядками немедленно занялись политики. Король Август II Сильный, потерпевший поражение в Третьей Северной войне и ставший вассалом русского царя Петра Великого, нуждался в поддержке подданных, чтобы обеспечить сыну избрание на трон Речи Посполитой. Поэтому он решил продемонстрировать, как сильно он поддерживает польских католиков, тем самым перетянув на свою сторону Сейм и шляхту. Для проведения следствия в Торунь направилась королевская комиссия, состоявшая из чиновников и епископов. По ее рекомендации асессорский суд в Варшаве в середине ноября 1724 г. вынес драконовские приговоры: торуньского бургомистра Иоганна Готфрида Рёзнера, его заместителя и двенадцать других обвиняемых приговорили к смертной казни, а 40 участников событий к длительным срокам заключения.
Рёзнер, хоть и имел такую возможность, не решился бежать в Пруссию, надеясь на помилование (двое из приговоренных бежали, один, благодаря иезуитам, дождался помилования). Другие были арестованы и вскоре обезглавлены, несмотря на письменные протесты, присланные королями Пруссии, Великобритании и Дании. Вскоре Европу затопила волна публикаций на тему религиозных преследований в Речи Посполитой. «Поляки — самый дикий и отвратительный народ Европы» — гласила одна из них. Поэтому неудивительно, что политическую игру Августа II ловко подхватила прусская и русская дипломатия, используя ее против короля и слабеющего государства.
К счастью, в современной Польше спор с религиозной коннотацией распаляет, главным образом, элиты. Но идеалистов среди них можно пересчитать по пальцам. Хотя конечно, если в одну программу пригласить Казимиру Щуку* и Томаша Терликовского*, то скандал будет гарантирован, а вместо полемики мы услышим крики обоих: «Я с фанатиком не разговариваю!». Тогда как среди партийных лидеров преобладают два циничных течения. Первое, особенно касающееся ПИС, а также ГП и ПКП*, сводится к привлечению церковных иерархов, чтобы те продвигали данную партию среди верующих. В свою очередь, левые, зная, что у них на это шансов нет, стараются ослабить влияние Церкви. Хотя после поражения на выборах движения «Твой Рух» Януша Паликота антиклерикализм значительно ослаб. В большой степени потому, что ощутимой выгоды не принес.

Что вовсе не означает, будто поляки прочно связаны с Церковью. Знаменательно, насколько безразлично мы наблюдали провозглашение в Лагевниках Акта признания Христа Королем и Господом, что упрощенно называли коронацией Иисуса королем Польши. Участвовавшие в этом верующие не слишком понимали, о чем речь, радикалы из движения, добивавшегося возведения Христа на трон, не могли решить, нужно ли им радоваться, а левые СМИ и партии — против чего протестовать. Итак, эмоции элит по вопросам религиозных разногласий по-прежнему не вызывают особого резонанса в обществе. Эти вопросы его будто бы совершенно не касаются.

Оппозиция без надежды
Когда год тому назад создавался Комитет защиты демократии (КЗД), казалось, что страна, наконец, преодолеет глубокий ров раскола на либеральную и националистическую Польшу. Впрочем, этот раскол стараются углубить обе стороны спора. Но они впервые поменялись ролями. Отстраненная от власти элита, называющая себя проевропейской и прогрессивной, отчаянно хватается за методы борьбы, которые применялись ее идейными лидерами в ПНР.
Атака с позиции морального превосходства в сочетании с гражданским движением должна была отыграть поражение на выборах. Согласно тому, как в начале 80-х написал в своем стихотворении Збигнев Херберт, оказание сопротивления должно было быть «вопросом вкуса». Столкновение с новым режимом вызывало бы растущее отвращение, которое заставляло бы противостоять, невзирая на последствия. Так выглядела теория, а первые ободряюще выглядевшие демонстрации, казалось бы, подтверждали ее. Вот только другая сторона совершенно не хотела реагировать жестко, чтобы, хотя бы мелким преследованиями, не разжечь сопротивления. Ну и отвращение.
Поиск аналогии с временами ПНР оказался делом малоперспективным. В те времена было достаточно мелочи, чтобы государственный аппарат начало трясти. Взять хотя бы момент, когда творческие круги хотели деликатно сообщить, что их очень тяготит усиление цензуры, ликвидация отраслевых журналов и последовательное урезание количества выделяемой для издательств бумаги. Вследствие чего в 1957–1962 годах годовые тиражи издаваемых книг снизились с 85 до 78 млн экземпляров. «В такой атмосфере Слонимский и Липский проявили инициативу, составив и отправив премьеру письмо, в котором поднимался вопрос об изменении культурной политики, цензуре и недостатке бумаги» — сообщалось потом в отчете отдела культуры ЦК ПОРП.
Двое авторов, выступивших против действующего порядка, Антоний Слонимский и Ян Юзеф Липский, втянули в заговор поэта Павла Герца и автора исторических книг Павла Ясеницу. Довольно долго они вместе дискутировали над содержанием меморандума. Наконец, потеряв терпение, Слонимский написал на листе бумаги: «Председателю Совета Министров Юзефу Циранкевичу. Ограничение количества бумаги на издание книг и журналов, а также ужесточение цензуры в прессе создают угрожающую ситуацию для развития национальной культуры. Мы, нижеподписавшиеся, признавая существование общественного мнения, права на критику, свободную дискуссию и правдивую информацию необходимым элементом прогресса, движимые гражданским беспокойством, требуем изменения культурной политики в духе прав, гарантированных Конституцией польского государства и сообразных с благом нации». Просмотрев эту довольно невинную по своему содержанию петицию, Ян Юзеф Липский отметил: «Несмотря на то, что мне этого хотелось — я не предложил никаких изменений, в первую очередь, чтобы не уязвить авторскую гордость пана Антония, но еще более для того, чтобы не создавать настроения для продолжения совещаний и внесения новых поправок». Другие ее читатели повели себя так же.
В конце концов, письмо премьеру Циранкевичу было подписано 34 известными людьми из мира культуры и науки. Помимо авторов это были, в частности, Мария Домбровская, проф. Кароль Эстрейхер, Александр Гейштор, Мельхиор Ванькович. Идеологический спектр выглядел впечатляюще. От заигрывавшего с коммунизмом и сотрудничавшего с разведкой ПНР проф. Леопольда Инфельда, социалиста проф. Эдварда Липинского до виленского консерватора Станислава Цат-Мацкевича. 14 марта 1964 г. Слонимский принес составленное им письмо в канцелярию премьера Циранкевича и отдал в руки секретарши, полагая, что вопрос будет решен весьма деликатно. И только председатель Союза польских литераторов (СПЛ) Ярослав Ивашкевич сразу почувствовал, чем это кончится. «Мне нет до этого никакого дела! Плевать мне на все это! Я для этого уже слишком стар!.. Ах! За границей будут шуметь, Гомулка взбесится!» — заявил он секретарю СПП Яну Марии Гисгесу, после чего спешно уехал в Италию писать книгу.
Великий писатель, которому государственная карьера удавалась как во времена санации, так и при народной власти, был абсолютно прав. Мельхиор Ванькович и Станислав Цат-Мацкевич, независимо друг от друга, тайно переслали на Запад содержание «Письма 34-х». Только тогда власти Варшавы сориентировались, что в секретариате у Циранкевича лежит петиция, которую секретарша забыла передать шефу. Но глава ПОРП Владислав Гомулка определенно предпочитал больше верить в заговор, нежели в случайность. Он атаковал бунтовщиков: Липского арестовали, на двенадцать других подписантов письма наложили запрет любых публикаций. Главного редактора «Тыгодника повшехного» Ежи Туровича, который тоже подписал «Письмо 34-х», наказали снижением тиража католического журнала с 40 до 30 тысяч экземпляров. Наконец, были задержаны Ванькович и Мацкевич. Для двух престарелых звезд публицистики решили устроить показательные процессы. Первый из них был приговорен к трем годам тюрьмы (от исполнения приговора воздержались), второй умер до начала суда. Репрессии увенчались принуждением почти 700 лиц из мира культуры и науки к подписанию меморандума с осуждением «Письма 34-х».
Творческие круги не простили властям ПНР такого обращения. Из-за недосмотра секретарши призывы общего характера вызвали скандал, который ныне символизирует начало сопротивления интеллигенции коммунистическому режиму. Что, в общем, не лишено смысла, поскольку о «Письме 34-х» долго сообщали СМИ во всем мире, подчеркивая раскол, произошедший между правящей группой и творческими кругами.
Современная попытка повторить эту историю окончилась фарсом. Поддержка «Газеты выборчей» и прочих средств массовой информации, сочувствующих Комитету защиты демократии, мало чем помогает и даже не в состоянии скрыть того, что КЗД скатывается до уровня развлекательной организации, специализирующейся на абсурдных хепенингах.

Государство без силы
«Польское государство существует теоретически. Практически его не существует, потому что оно действует отдельными своими фрагментами, не понимая, что государство — это целое» — внушал Бартломей Сенкевич главе Национального Банка Польши Мареку Бельке* над блюдом с осьминогами.

Слова бывшего министра внутренних дел запали в память не только журналистам. Одним из главных предвыборных лозунгов ПИС стало укрепление государства. В духе наблюдений Сенкевича, который заметил: «Там, где государство действует как единое целое, оно обладает поразительной эффективностью». Этой эффективности должен был способствовать молниеносный захват всех руководящих постов в администрации, обновление закона о гражданской службе, позволившее с легкостью менять директоров, а также нападки на приватизированные государственные предприятия. После реформы аппарата казначейства и таможенной службы государство, в соответствии с мечтой Сенкевича, должно было стать как сжатый кулак. В начале лета Ханна Гронкевич-Вальц и Роман Гертых* не скрывали, что осенью ожидают первых арестов среди знакомых. В чем им вторил Томаш Лис*. В Польше вновь должно было стать так, как было при коммунистах или при царизме. Власть, правящая абсолютно и безнаказанно, при пассивном одобрении со стороны подданных.

В польских реалиях вера в возможность проведения таких изменений несколько удивляет. После 1945 г. это удалось благодаря Красной Армии и корпусам НКВД. А когда отсутствует мощный репрессивный аппарат, любые попытки закручивания гаек приводят к моментальному расколу и столь же быстрому взрыву. Пример этого процесса легко проследить в недолгом существовании автономного Царства Польского.
Царь Александр I дал ему либеральную конституцию и широкий спектр свобод. Внутреннее управление осуществлялось Сеймом, а также наместником, которым в течение десятилетия был ген. Юзеф Зайончек. Этот бывший участник восстания Костюшко и наполеоновский солдат хоть и верно служил царю, но к русскому менталитету относился не слишком положительно. Типичный москаль — согласно запискам генерала — был человеком, «не знающим иной добродетели, помимо слепого послушания». А в Царстве Польском привыкли соблюдать гражданские свободы.
Ситуация начала меняться, когда после смерти Александра I на трон в 1825 г. взошел Николай I, который начал последовательно ограничивать польскую автономию. Точкой кипения при подчинении поляков дисциплине оказался незначительный с виду факт. Великий князь Константин вводил в польской армии русский стиль поддержания дисциплины, который был основан на оскорблении подчиненных и применении телесных наказаний. Среди непривычных к унижениям офицеров это вызвало просто эпидемию самоубийств. Чему удивлялись русские, не понимавшие гиперчувствительности ляхов к тому, что для них представляло собой естественный способ общения начальника с подчиненным. Кнут стал тогда символом властного подавления и русского варварства. Когда руководитель заговора, инструктор Школы подхорунжих Петр Высоцкий, призвал курсантов к бунту, свою речь он начал со слов: «Пробил час мести». Не случайно ноябрьское восстание началось с попытки захватить Великого князя Константина с тем, чтобы убить его.
Поставить перед собой цель реально закрутить гайки в Польше — это означает создать себе неизбежные проблемы. За год, пока правит ПИС, имела место лишь одна такая попытка, когда Сейм всерьез занялся безумным проектом фонда Ordo Iuris*по полному запрету абортов. Короткого рыка общества было достаточно, чтобы правящая команда в панике протрубила отступление.

Тем временем, образ пропасти между запуганным гражданином и угнетающим его правительством по-прежнему остается лишь плодом воображения элиты, отстраненной от власти. Государственный аппарат не составляет единого «кулака», поскольку вводимые перемены принесли, прежде всего, нарастающую инертность, соединенную с полным упадком и так уже весьма слабого боевого духа чиновников.
Если анализировать ежедневные реакции поляков, то вывод о том, что главная проблема — это продолжающийся политический диспут и невозможность достижения компромисса, вовсе не выглядит столь уж очевидным. Словесная и протекающая, главным образом, в кофейнях польско-польская война кажется просто второразрядным вопросом, поскольку общество оказалось удивительно равнодушным к генерируемым наверху расколам и конфликтам. Намного более важным становится тот факт, что отстраненной от власти элите не удалось и не удается ни ощутить ответственности за государство, ни действовать ради общего блага. Ее, в свою очередь, заменила такая, которая не способна ни управлять, ни действовать конструктивно. И обе они одинаково успешно приносят вред.
Общество же не в состоянии выделить из себя «третью элиту», способную трудиться ради его блага. «Война посреди говна» — говаривал в таких случаях бывший министр Сенкевич.