Новая Польша 9/2018

Проходя через варшавское гетто

Варшава, перекресток ул. Хлодной и Желазной. Фото: NAC [см. галерею]

В Варшаве не нужно даже выходить за пределы самого центра города, чтобы осознать исторические перемены, произошедшие здесь за несколько последних десятилетий. Достаточно остановиться на площади Дефилад и закинуть голову. На первый план, бесспорно, выступает соцреалистическая громада Дворца культуры и науки — один из самых характерных артефактов прошлого этого города. Прямо за ним маячит высотка Миллениум Плаза, несколько безвкусный символ девелоперской свободы молодого посттрансформационного общества. По контрасту с огромными зданиями, на улице Эмилии Плятер, 7 прячется старый дом, переживший войну. Его фасад покрыт отверстиями от пуль со времен Варшавского восстания, которые уже никто никогда не заделает.
Эта эклектичная архитектура олицетворяет громадную динамику произошедших с Польшей перемен: начиная со Второй мировой войны и до времен капитализма. Однако есть и прозаические следы прошлого, которые не видны на первый взгляд и которые рассказывают не менее ценные истории — судьбы обычных жителей. Именно такие следы прежде всего интересуют Яцека Леоцяка, автора «Биографии улиц», книги о судьбах польских евреев в Варшаве.
Останемся у площади Дефилад и обследуем ее окрестности. Не нужно долго рассматривать план территории, чтобы заметить, что топография Варшавы в этом месте явно нарушается: небольшие улочки прерывают свой ход в одном месте, чтобы неожиданно появиться снова через несколько сот метров. Это улицы Злотая и Хмельная. Придавленные тяжестью социалистической архитектуры, они обрываются на границе площади с восточной стороны и возникают вновь, точно на той же самой линии, по западную сторону. Этот разрыв в пространстве удивляет каждого, кто впервые ищет там какой-то конкретный адрес. Кажется, будто город, немного рассеянно спеша вдогонку за современностью, забыл до конца навести порядок с этими улочками. Бродя по окрестностям, можно обнаружить и кое-что еще: узкую, теснящуюся где-то между отелем и жилыми домами, совершенно безликую улицу Сенную. Ее довольно жалкое положение вызывает вопрос — откуда и зачем она здесь взялась? Но это еще не конец сюрпризов, связанных с изучением переплетения варшавских улиц. Так, немного к северу от центра можно наткнуться на другие нежеланные напоминания о прошлом: на улицу со сложной схемой трамвайных путей, хотя кругом глухая тишина и не видно никакого трамвая, или на странную культю, обрывок проезжей части, гордо именуемый улицей. Это Хлодная и Крохмальная. Наряду с Сенной, это три из двенадцати улиц, которые решил описать в своей книге Леоцяк.
Профессор Яцек Леоцяк — историк литературы и заведующий отделом изучения литературы Катастрофы в Институте литературных исследований Польской академии наук. Вместе с проф. Барбарой Энгелькинг, выдающейся исследовательницей и председателем Международного освенцимского совета, он также является научным куратором галереи «Катастрофа» в Музее истории польских евреев ПОЛИН в Варшаве. Однако в первую очередь Яцек Леоцяк — пытливый исследователь Варшавского гетто. «Биографии улиц» — плод многолетнего увлечения топографией Варшавского гетто и пространственного измерения Катастрофы. Автор использует пространство как исходную точку для размышлений о судьбах его обитателей. Каждая глава — это развернутое эссе об одной из выбранных им улиц, объединенных общей судьбой: все они входили в состав северного района, то есть неформального еврейского округа, а потом оказались в пределах Варшавского гетто, крупнейшего в Генерал-губернаторстве* и во всей оккупированной Европе. И хотя период гетто является важным моментом в истории каждой из описываемых улиц, это, определенно, не единственная тема книги Леоцяка. Автор в своем повествовании углубляется в довоенное прошлое, стараясь как можно более полно рассказать историю польских евреев.

Северный район возник в начале XIX века в результате политики властей Великого Герцогства Варшавского, запрещавших евреям жить в Старом городе и на главных варшавских артериях. Тогда существовал перечень улиц, на которых не имели права селиться евреи. В то же время город решил создать отдельную территорию, куда еврейские жители могли переселяться из мест, попавших под запрет. Эти вынужденные переезды стали началом формирования еврейского округа в северной части тогдашней Варшавы. Со временем, в силу царского указа, ограничения на местожительство евреев были отменены, что позволило в полной мере расцвести северному району (называвшемуся еще Налевковским). К концу XIX века еврейский район стал частью центра Варшавы. Таким образом в черте города появился уникальный микрокосмос еврейской культуры, который отличали не встречавшиеся больше нигде динамика, социальное разнообразие и многоязычный говор. Атмосферу этого исчезнувшего мира передают многочисленные воспоминания, которые щедро цитирует Леоцяк. Как вспоминал, например, Зусман Сегалович: «Варшава была и еврейским городом. (…) Она пульсировала еврейской культурой, еврейской набожностью и светскостью. Она состояла как бы из двух частей, из двух миров. Мира христианско-польского и мира еврейского. Я не знаю другого такого города в Европе, в котором сосуществовали бы рядом два столь различных мира». Александр Яновский, польский путешественник и писатель, характеризовал этот уголок Варшавы следующим образом: «Какое же здесь движение, какая мощная тяга к жизни, и какие контрасты между упитанными, румяными нанимателями и бледно-зелеными, худыми приказчиками. (…) Этот район не живет, этот район кипит смекалкой, изобретательностью, трудовыми усилиями, несомненно, бóльшими, нежели в других районах. Текут людские потоки. Тянется длинная череда груженых повозок. Отчаянно гремят звонки попавших в затор трамваев. Носильщики, придавленные чрезмерной тяжестью, сгибаются дугой, а вены на висках и шее едва не лопаются от непомерного труда».
Это восхищавшее Яновского движение закончилось с началом Второй мировой войны, когда в 1940 году на территории северного района немцы создали Варшавское гетто. Правда, в замкнутом стенами пространстве по-прежнему бурлила жизнь, однако не по причине развития уличной торговли и связанной с этим суматохи, а из-за царившей там тесноты. Высокие стены, нередко установленные вопреки здравому смыслу, разрушили прежний уклад, превратив дружелюбные и знакомые улицы в чуждое, тесное и давящее пространство. Это отражено в пронзительном описании Станислава Ружицкого, который прибыл в гетто в 1941 году: «Когда я дошел до боковых улиц, то перестал ориентироваться в плане города. Каким-то изощренно-непонятным образом улицы были изрезаны, перекроены и изуродованы. То стены проходят через середину улицы, то вдруг здание остается за пределами еврейского района. (…) Что со мной произошло? Ведь я знаю здесь каждую улицу, почти каждый дом, каждого второго человека. И всё же не узнаю улиц, не узнаю людей. Не знаю, на какой улице я нахожусь, не могу найти дорогу к своему дому».
Отчаяние и растерянность Ружицкого показывает, насколько разрушительно влияло пространство гетто на психику его обитателей. Постоянное перемещение границ стало частым явлением, от которого не было защиты. Жизнь евреев в гетто сопровождалась кошмаром внезапного выселения и поспешного переезда, никто не был застрахован от приказа немедленно переехать. Сжимающееся пространство и вызванная этим хроническая нестабильность стали реальностью гетто. Изменение пространства было, конечно, сознательной стратегией немецких властей варшавского дистрикта. Господство над ним не только позволяло притеснять жителей гетто. С присоединением очередных улиц к арийской стороне резко уменьшалось жизненное пространство и так уже скученных евреев, которые теснились по нескольку семей в маленьких квартирах.
Ухудшавшиеся бытовые и гигиенические условия, вспышки эпидемий тифа, постоянные переезды были элементами последовательно осуществлявшегося плана полного уничтожения евреев. Большинство обитателей варшавского гетто, то есть свыше 300 тысяч человек, погибли в 1942-1943 годах, убитые либо внутри, либо за пределами стен — в лагере уничтожения в Треблинке. После начала восстания в гетто в 1943 году гитлеровцы решили полностью разрушить гетто, поочередно поджигая и взрывая бóльшую часть зданий. Еврейская часть Варшавы, бывший северный район, перестал существовать.
Память о польских евреях и Варшавском гетто жива и хранится на нескольких носителях. Первым из них являются специально созданные для этого институты. Сразу после войны в Варшаве был основан Еврейский исторический институт (ЕИИ), миссия которого — распространение знаний об истории польских евреев. Именно в собраниях ЕИИ находится знаменитый Архив Рингельблюма, один из важнейших архивных фондов, относящихся к жизни в Варшавском гетто. Несколько лет тому назад на улице Анелевича был открыт Музей истории польских евреев ПОЛИН, который занимается еврейской историей и культурой в широком понимании на территории Польши, Варшавы и в том числе, конечно, Варшавским гетто. Еще один носитель памяти — это памятники и мемориальные доски, напоминающие о существовании гетто и людей, которые жили и погибали в нем.
Недалеко от музея ПОЛИН, на улице Ставки, стоит Стена-памятник «Умшлагплац». Именно с этого места евреев вывозили в Треблинку. Обширный монумент имеет форму четырехметровой стены; на ее внешней стороне выгравировано 400 самых распространенных до войны еврейских и польских имен. Имена подчеркивают многовековое сосуществование польского и еврейского сообществ, каждое из них также символизирует тысячу жертв Варшавского гетто. Памятник «Умшлагплац» — конечный пункт Тракта памяти мученичества и борьбы евреев — дороги, состоящей из мемориальных досок, посвященных людям и местам, которые особенно запечатлелись в истории функционирования гетто. Тракт начинается у памятника Героям гетто, а в его состав входят, в частности, Холм Анелевича и каменная плита, посвященная Янушу Корчаку, основателю Дома сирот для еврейских детей, который — несмотря на возможность бежать на другую сторону — остался в гетто и вместе со своими подопечными отправился в последнее путешествие с Сенной, 16 (тогдашнего адреса детского дома) на Умшлагплац.
Более осторожные и глядящие под ноги пешеходы также заметят во многих местах Варшавы продольные плиты, вплавленные в тротуар, которые показывают точный рисунок границ гетто. Проект Элеоноры Бергман и Томаша Леца обладает исключительной силой воздействия. Плиты, вживленные в ткань города, подчеркивают топографическую правду и тем самым дают представление об ужасе ситуации, в которой миры жизни и смерти были отделены друг от друга кирпичами шириной всего в несколько десятков сантиметров.
Таким же стремлением подчеркнуть весомость топографии, кажется, руководствовался Леоцяк, когда решил извлечь из забвения третий носитель памяти о гетто — обычные улицы. Те из них, что уцелели после войны, разделили такую же судьбу: потрепанные и сжавшиеся, они окончательно отошли на второй план городской жизни. Яцек Леоцяк выводит эти места из тени, убежденный в том, что имеет смысл раскопать эту память. Поэтому он изымает их из современности и на мгновение переносит в те времена, когда они, в составе северного района, бурлили красочной жизнью.
«Биографии улиц» — книга, приглашающая к поиску маленьких следов прошлого, рассеянных здесь и сейчас, между бывшими границами стен. Ведь правда булыжника и кирпича порой воздействует намного сильнее многих массивных памятников и мемориальных досок. Особенно потому, что и те, и другие могут оказаться приправленными фальшивой ноткой. Такой фальшью, по мнению Леоцяка, отдает памятник Корчаку в Свентокшиском парке. Януш Корчак, невысокий человек щуплого телосложения, представлен здесь великаном, обхватившим подопечных, в том числе свою близкую сотрудницу Стефанию Вильчинскую. Такое типичное и патриархальное изображение Вильчинской, которая всё-таки была одним из основателей Дома сирот, не ускользает от внимания Леоцяка. «Как плохо нужно понимать фигуру и мысль, книги и жизнь Корчака, чтобы сотворить нечто подобное» — пишет он о памятнике.
В другой раз он обращает внимание на послевоенное вытеснение еврейской идентичности из мест, которые должны бы эту идентичность сохранять. Как в случае здания на Сенной, 60, в котором еще в конце XIX века размещалась Детская больница им. Берсонов и Бауманов, построенная на деньги еврейских филантропов. Несмотря на тяжелые санитарные условия и безнадежную финансовую ситуацию после изоляции гетто, больница на Сенной действовала непрерывно до 1942 года, когда здание было исключено из еврейской части и присоединено к арийской. На эвакуацию дали 48 часов. После войны здание больницы сохранилось в хорошем состоянии, и хотя ему грозил снос, оно стоит до сих пор. В конце 80-х — начале 90-х в нем была открыта Воеводская инфекционная больница им. Детей Варшавы. С этим обобщенным наименованием не согласен автор «Биографий улиц». Он аргументирует тем, что детская больница, основанная еврейскими благотворителями для детей еврейского происхождения (даже если на практике там принимали и других детей, а не только еврейских), работавшая в еврейском гетто, больница, в которой все — от врачей до пациентов старшего возраста — должны были носить на руке повязки со звездой Давида, заслуживает чего-то большего, нежели столь универсальное посвящение. Особенно потому, что несомненной героиней больницы была ее последний главный врач Анна Брауде-Хеллер. Женщина, которая делала всё и отдала всё, лишь бы больница могла работать, которая осталась в руинах больницы (переведенной тогда на Гусиную улицу) и погибла там. К сожалению, после войны власти решили, что времена не благоприятствуют тому, чтобы назвать Воеводскую инфекционную больницу на Сенной, 60 ее именем. Только в 2001 году было решено установить памятную доску в честь Анны Брауде-Хеллер. Кто-то мог бы сказать, что всё это лишь исторические детали. Однако это такие детали, которым Леоцяк придает огромное значение.
Рассматривать топографию как исходную точку для дальнейших исследований — это новаторский метод рассказа о гетто, который вписывается в т.н. культурную географию (геопоэтику), научную практику, в рамках которой документы культуры сопоставляются с материальностью мест, к которым они относятся, и в рамках которых появились. Вслед за Эвой Рыбицкой, автором польских исследований культурной географии, можно сказать, что «тесная связь между писательским жестом, литературной poiesis* и материальностью места доказывает, что место и литература взаимно нужны друг другу: пространство, лишенное памяти, вновь обретает свою историю и прошлое, литература же, в свою очередь, закрепляется в материи, являющейся следом прошлого».

Еще в предисловии к книге Леоцяк объясняет, что ему ближе позиция антрополога-архивиста, чем литературоведа. Собранные документы культуры за этот период, такие как сообщения довоенных и послевоенных времен, литературные тексты и т.д., дополнены картографическими работами или литературой по варшавоведению. Такой подход приводит к тому, что «Биографии улиц» содержат огромное собрание данных, которые, благодаря умелому использованию трансдисциплинарных методов с пограничья истории, литературы или географии — формируют комплексный и многосторонний нарратив на тему польских евреев в Варшавском гетто. Принятый Леоцяком взгляд хорошо отражен в названии книги. Автор сознательно смещает значение понятия «биография», что этимологически означает просто написание рассказа о человеческой жизни, и адаптирует его к объектам из пространства. Заглавные «биографии» служат также для подчеркивания временнóго промежутка. Леоцяк изучает судьбы выбранных улиц так, как изучают чьи-либо жизнеописания: с рождения (включения в границы города) через созревание (то есть формирование характера улицы) до взрослости, изобилующей драматическим опытом гетто, и краткого эпилога из современности. Автор представляет множество документов и следов, пользуется различными свидетельствами, чтобы по возможности полно реконструировать и описать своих героев. Он объединяет собранные материалы, упорядочивая их, создавая цельную линию жизни описываемых улиц и их обитателей. Эта широкая панорама исследований позволяет дать полное представление об образе жизни и смерти еврейской общины, с его многочисленными оттенками и нюансами.
Леоцяк прочесывает пространство Варшавы очень методично, как на историческом, так и на географическом уровне. Начинает он с предварительного, очень общего очерка истории еврейской общины в Варшаве и вида территории гетто с высоты птичьего полета. Таким образом, он предоставляет читателю карту, которая не позволяет тому потеряться при последующем блуждании между отдельными улицами и их историями. Географически путешествие в пространстве гетто протекает по линии север — юг, а по сути дела, юг — север, поскольку автор начинает свой рассказ с улицы Сенной, границы гетто, наиболее выдвинутой на юг. Это направление имеет и символическое значение: направляясь к северу, мы добираемся до самой улицы Ставки, до Умшлагплаца, откуда уезжали прямо в газовые камеры. Этот же путь одним августовским днем 1942 года проделали подопечные Януша Корчака вместе со своим опекуном. Это была дорога, как пишет Леоцяк: «через всё гетто, через весь мир. Через всю жизнь — до самой смерти».
Трудно писать о книге Яцека Леоцяка, не упомянув хотя бы словом о недавней напряженности в польской политике, а говоря точнее, на линии Польша — Израиль. Ведь в январе этого года Сейм принял изменения к закону об Институте национальной памяти (ИНП), которые предусматривали тюремное заключение за приписывание польскому народу либо государству ответственности за преступления, совершенные нацистской Германией. По своему замыслу, закон должен относиться, в частности, к формулировке «польские лагеря смерти», иногда используемой иностранными СМИ, однако значительная часть юридических и научных кругов опасается, что — будучи неточным и слишком неконкретно сформулированным — он может послужить для затыкания ртов и наказания тех, кто проводит неудобные для Польши исследования на тему Холокоста, например, об участии в Катастрофе польских шмальцовников*. Масла в огонь подлил и неудачный выбор даты оглашения закона — накануне Международного дня памяти о жертвах Холокоста.

Нет смысла распространяться о дипломатических последствиях такого шага, достаточно сказать, что внесенные изменения вызвали огромную волну критики со стороны Израиля и еврейской диаспоры в США, а польская дипломатия не только не сумела погасить пожар сомнений и обвинений в попытках обелить польскую историю, но нередко, хотя иногда, конечно, непреднамеренно, еще и раздувает этот пожар. Например, в случае, когда премьер Моравецкий высказался в Мюнхене о «еврейских виновниках» Холокоста. Такая оплошность была не единственной, и, к несчастью для Польши, само выражение «польские лагеря смерти» начало делать в сети головокружительную карьеру.
Со временем жесткая позиция Польши была испытана на прочность столь же жесткой международной политикой. Вследствие этого, уже через несколько месяцев правительство в срочном порядке начало отказываться от самых спорных пунктов изменений, таких как наказуемость ложных утверждений об участии поляков в Катастрофе. Стратегия польского правительства, однако, сильнее всего отразилась не в международной плоскости, а внутри страны. Закон вызвал настоящую бурю в СМИ, язык комментариев в которой порой напоминал эхо позорного периода марта 1968 года. Напряженная атмосфера рикошетом задела, в частности, проф. Барбару Энгелькинг, уже упомянутого выдающегося ученого, главу Международного освенцимского совета — консультативной структуры премьера по вопросам охраны памятников Катастрофы. Знаменательным был здесь комментарий вице-премьера, который намекнул, что при выборе нового председателя премьер должен руководствоваться «чувствами поляка». Неприязнь к проф. Энгелькинг, вероятно, связана с недавней публикацией книги «И не кончается ночь», посвященной участию поляков в преступлениях против евреев, соавтором которой является Энгелькинг. Еще до своего выхода книга вызвала много споров, а противники публикации утверждали, что она вписывается в антипольскую кампанию, цель которой состоит в очернении поляков. Напряженная ситуация в Польше после объявления об изменениях к закону об ИНП демонстрирует, что мы — как общество — по-прежнему не совсем понимаем, как справиться с такими трудными темами, какой, без сомнения, является, к примеру, позиция поляков по отношению ко всему тому, что происходило в центре города, в Варшавском гетто.
Хотя Леоцяк не пытается сводить счеты с Варшавой из-за количества польских шмальцовников, он многократно обращает внимание на царившее безразличие поляков к тому, что делалось в гетто. Как выглядел мир за стенами, знали не только те, кто ездил через гетто арийскими трамваями. Однако часто механизм избирательного восприятия и игнорирования определенной реальности сводился к общим словам о том, что это, мол, не наше дело.
В интервью для журнала «Политика» Леоцяк замечает, что об осознании связи польско-еврейских судеб еще в 1945 году написал Стефан Киселевский, публицист, который после поражения Варшавского восстания, глядя на разрушенный город, понял, что «гетто пришло к нам, его дух овладел Варшавой. Большой город не понял предостережения, страшного memento, висевшего над ним, как мене-текел-фарес — делал вид, что не боится, что страха не существует, и вот страх выполз из мертвых закоулков Дзельной, Смочьей, Новолипья и овладел Варшавой».
Сегодня, через 75 лет после сожжения Варшавского гетто, книга Леоцяка напоминает о значении топографии и вписанных в нее историй. Показывая пальцем на конкретные места в пространстве, она напоминает: несмотря на то, что Варшава сегодня — совершенно другой город, стоит собраться с силами и отправиться в путешествие по ее улицам. Ведь, вооружившись необходимой впечатлительностью, мы можем выйти за пределы фасадов исторических фактов и связанных с ними политических конфликтов, открыв для себя совершенно другой багаж опыта, сформированного на этой конкретной улице — Сенной, Крохмальной, Хлодной, Смочьей или Кармелитской.
Шестьдесят лет тому назад Станислав Ежи Лец написал стихотворение «Вдруг»:

Вдруг я открыл глаза,
я шел с песенкой на устах
через бывшее Гетто!

Миллионы живых, убитых глаз смотрели на меня,
один я шел мертвым,
и только собственная кровь,
красная от стыда,
била меня по лицу

Книга «Биографии улиц. О еврейских улицах Варшавы: от рождения до Катастрофы» Яцека Леоцяка была издана в марте этого года «Домом встреч с историей». «Биографии улиц» — продолжение проекта 2011 года «Взгляды на варшавское гетто». Новая публикация была расширена еще на шесть улиц (Сенная, Хлодная, Новолипки. Смочья, Низкая, Налевки), а также дополнена электронной версией и аудиокнигой.

Перевод Владимира Окуня

Яцек Леоцяк,Биографии улиц. О еврейских улицах Варшавы: от рождения до Катастрофы. Dom Spotkań z Historią, Варшава 2018.