Новая Польша 9/2018

Богини не умирают

Кора. Фото: T. Rolke/Agencja Gazeta

28 июля умерла Кора (Ольга Сипович) — рок-вокалистка, поэтесса, бескомпромиссная, сильная личность польской культуры

Я сидел на траве, где-то в центральной Норвегии, ни о чем не ведая, и вглядывался в небо, на котором с полуночи понемногу прибывала луна, когда в своем любимом доме на Расточье* среди самых близких уходила Кора. Мои знакомые уже давно разошлись по палаткам, а я всё всматривался в растущий диск света, не в силах оторвать от него глаз. Я понятия ни о чем не имел, да и откуда? Папарацци, не знавшие дороги через лес, застряли в болотах Расточья, мой телефон был вне зоны действия, а утром я продолжил путешествие.
Началось лишь через несколько дней. Все великие и малые высказывались, пытаясь найти ответ на поставленный (чаще всего, самим себе) вопрос — кем была Кора? От пронзительных воспоминаний Магдалены Сьроды* в «Газете выборчей» до невнятных бредней журналиста из «Онета»*. Огромный разброс, крайне противоречивые мнения.
В этом нет ничего удивительного, ведь, как вспоминает Хенрика Бохняж*: «С Корой у людей проблемы. Многим хотелось бы наклеить на нее ярлык и успокоиться. Но Кора заставляет нас задуматься: что в ней такого есть,

И Кора задачи никак не облегчает. В книге Камиля Сиповича «Хиппи в ПНР» она поражает нас таким признанием: «Быть артистом — это не счастье. То, что артист реализовал себя — это счастье, но артистом нужно родиться.
Подводя итог своей жизни, я думаю, что чувствую себя личностью, до конца раскрывшейся в артистическом смысле. На самом деле, мне всю жизнь хотелось воссоздать рай моего детства. Оказывается, что нельзя дважды войти в одну реку, но это совсем не означает, что не следует возвращаться к этим прекраснейшим образам. Теперь я вдруг обнаруживаю, что тот пейзаж был поменьше, но и я была меньше. И оставалась с тем, что всегда было для меня спасением: с природой и с книгой. Но поскольку я и так всю жизнь была одинока — это мне как раз не мешает. Больше всего мне нравился лес… я уходила в лес через эти луга, пряталась там, словно какой-то кабан. До сих пор вижу этот пейзаж. Это те самые корни. Я должна работать, очень по-индейски…».
Нет причины не верить ей, но… Что это, собственно, такое? Самосотворение? Вытеснение? О каком «рае детства» говорит артистка? О том, в краковском подвале, где они жили всемером на площади 30 квадратных метров, с больной туберкулезом матерью и слишком часто пьяным отцом? Или, может быть, она имеет в виду сиротский приют «Каритаса»* в Йорданове, где монахини били ее четками или мазали экскрементами за испачканные трусы? Не думает же она о сексуальных домогательствах со стороны священника, которым она подверглась в возрасте десяти лет? 

Магдалена Сьрода утверждает, что Кора ненавидела свое детство. Пребывание в приюте, как и последующий травматический опыт общения с церковниками, на всю жизнь оставили на ней антикатолический отпечаток. Она ненавидела духовенство, религиозную мораль, церковную иерархию и иерархов, лицемерие, ханжество и высокомерие. Кора говорила: «Если бог существует, то лишь в человеке и в природе. Если во мне вообще есть какая-то вера, то лишь в человека и в природу».
Так, где же этот рай? Может быть, это первые четыре года жизни, когда обожавшая ее мать называла ее Пёсиком или Конфеткой. Может быть, время, проведенное у тетки в Яблоново-Поморском, куда девятилетнюю Ольгу отправили после смерти отца. А может, это период, когда после серой жизни наступил красочный этап. Этого мы уже не узнаем.
В шестидесятые годы она уже подросток, ее по-прежнему зовут Ольга Островская. Очень непокорный подросток. Эмоционально неуравновешенный, внутренне растрепанный, шальной подросток. Много раз она убегает из дому и, наконец, становится Корой. Именно в этот период она знакомится с Псом — Рышардом Терлецким. Как она сама вспоминает, она влюбляется в него первой, романтической любовью. Тогда всё было впервые… Пёс вводит ее в среду хиппи, в которой она, однако, не найдет успокоения. Несмотря на это, она уже не вернется домой, поскольку контакты с контркультурой дают ей шанс найти прибежище. Итак, она поселяется у ее представителей — у Психолога (Марек Зволинский) в Варшаве, в Кракове — у известного перформера Кшиштофа Немчика, иногда недолго живет в коммунах. Наконец, в «Подвале под баранами» во время одного из концертов группы «Оссиан» она знакомится с Мареком Яцковским. Как много лет спустя она вспоминает в разговоре с Сиповичем, она как будто нашла, в конце концов, столь необходимый ей покой, надежную пристань, которую обеспечивал ей увлеченный восточной культурой Яцковский.
Вскоре, в возрасте двадцати лет, она выходит за него замуж, рожает первого сына, через несколько лет второго. Ее жизнь начинает упорядочиваться, а сама она — реализовываться как артистка.
Она дебютирует в ансамбле «Оссиан» на подпевках. Мило Куртис, один из основателей «М-а-М» (дуэта с Яцковским), вспоминает сегодня, что уже тогда предсказывал ей артистическую карьеру. Однако лишь в 1976 году, когда группа изменяет название на «Маанам Электрический Душ», Кора выступит в роли новой польской frontwoman. Одновременно она дебютирует в качестве соавтора и, наконец, автора текстов. Что тем более важно, потому что именно тогда мир разглядит в ней поэта.
Наступают восьмидесятые годы и неожиданный успех группы, начало которому положило яркое выступление на фестивале в Ополе в июле 1980 года, где Кора спела «Божественный Буэнос» — культовую до сих пор песню с собственным текстом. Это выступление в один миг сделало ее звездой, что даже саму ее привело в изумление и замешательство. Уже в том же году группа записывает дебютный альбом «Маанам», а за ним и следующие: «О» и «Ночной патруль», — появляются перспективы карьеры, в том числе международной. Группа подписывает контракты на гастроли в Германии и Голландии, начинает сотрудничать с фирмой грамзаписи RCA. Хоть «Маанам» и не покорил весь мир, восьмидесятые годы выглядят непрерывной полосой успехов. Однако некоторым членам группы этот успех, похоже, ударяет в голову, потому что к концу десятилетия художественный уровень начинает снижаться. Кора разводится с Яцковским и сходится с Сиповичем, группа распадается, Марек начинает злоупотреблять алкоголем.
В девяностые годы артистка предпринимает попытку реактивации «Маанама», она сотрудничает и с Яцковским (он станет ее сопродюсером), реализует себя в качестве солистки. Похоже, что возвращается полоса удачи. И когда уже кажется, что с этого момента всё будет только лучше, приходит болезнь. Не сразу распознанная. Ошибочные диагнозы врачей усыпляют ее бдительность, она лечит желудок.
Союз с Сиповичем, уже зрелым журналистом, художником и философом, а к тому же невероятно заботливым человеком, приводит Кору к глубоким духовным переменам. Теперь это женщина, которая ищет духовности, любви, метафизики. Она также чаще, чем прежде, высказывается на политические темы, участвует в дискуссиях об абортах, сексуальных домогательствах, роли Церкви в общественной жизни. Борется с авторитаризмом, глупостью и серостью. Она быстро становится «иконой свободы».
Несмотря на прогрессирующую болезнь, она, особенно в последние годы, активно участвует в общественной деятельности, подписывается под каждым письмом протеста против происходящего разрушения страны.
Кора неохотно покидает свое любимое убежище — дом ее мечты на Расточье. Здесь она самореализуется, окружая себя прекрасными людьми и красивыми предметами. И животными. В первую очередь, животными. Кошки, собаки, альпаки. Животные населяли все ее прежние дома, но именно здесь, на Расточье, она могла жить с ними в полном симбиозе. В этом тоже есть метафизика.
Метафизической была и ночь ее смерти. Многие ощутили эту метафизику, включая меня. О самой смерти ничего умного не скажешь. Почти всё, что было сказано и написано, это, на самом деле, банальности. Исключением был муж Магдалены Сьроды, который на известие, что Кора умирает, будто бы сказал: «Это невозможно. Богини не умирают».
А точнее всех, кажется, передал эту невозможность Михал Витковский. Автор романа «Любиево» написал: «О Ее смерти я не сумею сказать ничего. Как человек неверующий, я остаюсь с пустыми руками. Я сказал бы что-нибудь на прощанье, но некому». Я тоже не сумею.
В ту ночь, когда безумствовали планеты, Луна, наконец, вышла из-за туч и сказала:
— Пойдем.
И она пошла.
Было 28 июля, 5:28 утра. Уже совсем рассвело. На траве, на ткани палатки и на моих волосах лежала роса, а я всё еще ничего не знал.

Перевод Владимира Окуня