Новая Польша 7-8/2018

Выписки из культурной периодики

Из года в год Западная Европа отмечает круглые даты: в 2017-м — 500-летие выступление Мартина Лютера, который разделил католический запад континента на папскую и протестантскую части; в нынешнем году — 400-летие вызванной этим расколом начала Тридцатилетней войны, которая опустошила многие страны Запада (население германского мира уменьшилось тогда с 21 до 13 миллионов), явившись предвестием последующих европейских, а по сути, также мировых катаклизмов: в Тридцатилетней войне шла борьба и за колониальное влияние. Венцом же стала Вторая мировая война, 80-летие начала которой мы будем отмечать в 2019 году, не забывая, что «инаугурацией» этого конфликта стало вторжение в Польшу нацистских, а также советских войск. Более мелкие войны велись на континенте и в мире и до 1618 года, и после того, однако именно Тридцатилетняя война имела фундаментальное влияние на последовавший ход событий в западноевропейском пространстве; к счастью, Польшу этот конфликт, в принципе, не затронул.

Однако о нем посчитал нужным напомнить на страницах издания «Тыгодник повшехны» (№ 22/2018) Анджей Кравчик в обширной, полной подробностей статье «Началось в Праге»: «Когда 23 мая 1618 года в столице Чешского королевства, входившего в Священную Римскую Империю Германской Нации, занимался день, жители в напряжении ждали, какие события он может принести. И в самом деле: хотя никто тогда не мог подобного даже допустить, то, что случилось в тот день, стало сигналом к Тридцатилетней войне — самому страшному конфликту в истории Европы (страшнее оказались лишь две мировые войны, уже в XX веке)». Чехи воспротивились императорскому указу, запрещавшему, в частности, строительство протестантских церквей, и выбросили из окна на Пражском Граде имперских наместников. Дошло до бунта. «Как следствие чешского восстания, началась цепная реакция — в виде последовавших затем конфликтов: революции в Нидерландах, габсбургско-французских войн, а также войн за доминирование на Балтике (в последних ключевую роль довелось сыграть Швеции). Главной ареной конфликта стали германские земли. Когда в 1648 году был подписан мирный договор (названный Вестфальским), огромные их пространства оказались выжженными и безлюдными. (…) История Тридцатилетней войны — это сфера непрекращающихся дискуссий, лишь внешне обращенных в прошлое. Чем был конфликт: религиозной войной, серией социальных революций или классической схваткой за влияние между Габсбургами и Францией, с участием Швеции? Что лежало в природе исторических процессов: вызвала ли европейскую гекатомбу Пражская дефенестрация (это напоминает вопрос, было ли причиной Первой мировой войны убийство в Сараево эрцгерцога Фердинанда)? Можно ли узнать подлинные цели людских поступков? Насколько глубокой (и широкой) может быть религиозная мотивация? (…) По сути дела, это вопросы миропонимания».

Такие вопросы возникают в романе Гюнтера Грасса «Встреча в Тельгте»: в заглавном городке Тельгте собираются, по окончании Тридцатилетней войны, поэты из немецких земель, чтобы решить, как жить и писать после такого страшного испытания. Подобное происходило в Германии после Второй мировой войны, когда сам писатель и его ровесники создали знаменитую «Группу 47», о которой в 1990-м Грасс написал в эссе «Письма в Освенцим», что одной из главных тем их послевоенных диспутов стал вопрос о том, можно ли писать и как писать перед лицом опыта Катастрофы, к тому же принадлежа к нации, ее осуществившей. Но в те же времена европейские политики предприняли попытку найти практическое решение, которое позволило бы избежать подобных конфликтов в будущем. И разумным решением представлялось объединение соперничающих между собой европейских стран в сообщество, в котором возникающая между его членами напряженность была бы снята посредством достижения компромиссов за столом переговоров. Именно такими, по сути, были начала сегодняшнего Европейского союза, о которых, как представляется, едва ли не все забыли и которые, разумеется, уже не были очевидными для стран, вступивших в Союз после 1989 года, рассматривая его как, прежде всего, источник финансовой поддержки для осуществлявшейся после высвобождения из коммунизма экономической и социальной трансформации, хотя соответствующие договоры свидетельствовали о признании тех принципов, которые являются обязывающими в Евросоюзе.

И эти принципы с течением времени оказывались для многих восточноевропейских политиков слишком стесняющими, что выразительно продемонстрировал польский вице-премьер Ярослав Говин в опубликованной на страницах «Польши. The Times» (№ 46/2018) статье под заголовком «Европа. Новое открытие. Польша в Евросоюзе как компаньон, а не клиент». Начало кажется созидательным «„Мы, Европейский союз”, — такую формулировку мы в Польше все еще слишком редко используем при обсуждении политических вопросов. Мы слишком редко говорим о Европе именно в первом лице». Но уже следующее предложение — это старательная попытка переключить внимание на собственную, вовсе не обязательно разделяемую иными, интерпретацию Сообщества: «А уж если такого типа формулировки и появляются, то лишь в контексте противопоставления национальной идентичности — как анахроничной — новой, идеалистической, а по сути утопической европейской идентичности». Дело, однако, в том, что взращивание европейской идентичности не исключает уважения к национальной идентичности; и нет здесь ничего утопичного, даже напротив — это реально действующая установка. Можно, конечно, противопоставлять эти две идентичности, но с учетом исторического опыта такое противопоставление абсурдно. Тем более что (и это естественно) многие люди в Польше свою европейскую идентичность трактовали как очевидную даже в период коммунизма.

В этом вопросе г-н Говин предлагает «новое открытие» как раз перед лицом кризиса, порожденного ростом влияния партий популистов и евроскептиков в странах-членах ЕС. Причем такие партии польский вице-премьер считает представляющими «обычных европейцев», в каковом термине, соответственно своему образу мыслей, видит повод для антиномий: «Голос простых европейцев — это все более сильный призыв к переменам. Призыв к пониманию Европы как сообщества суверенных государств, а не как наднациональной или вообще антинациональной утопии. Призыв к ответственной модернизации государств, окружающих Европу, в Африке или на Ближнем Востоке, — вместо безответственного дренирования тамошних обществ прекраснодушной иммиграционной политикой. К солидарности по отношению к российской агрессии — вместо антиевропейских проектов типа „Северного потока”. К приверженности Европы своим собственным, уникальным корням, которые веками вдохновляли пришельцев со всего мира, — вместо пустой идеологии мультикультурализма, делающей нас беззащитными перед религиями и культурами, не терпящими оппозиции. Голос простых европейцев, призывающих к возрождению Европы, должен быть наконец услышан. Игнорирование его теми, кто пытается европейскую интеграцию увязать с идеологией политкорректности, — это смертельная угроза единству нашего континента». Я полагаю, что такие выводы достойны самого Александра Дугина — может быть, с небольшими поправками, ну и исключив его убежденность, что для Польши нет места на евразийском материке. 

По отношению к последнему г-н Говин сомнений не испытывает: для Польши есть место, вдобавок место это должно быть значимым: «Ведь трудно себе представить стабильную, динамичную и полноценную Европу без сотрудничества Польши, Германии и Франции — трех наиболее крупных государств, расположенных в ее сердце. Без масштабности этих трех культур и экономик, которые веками были маховиком развития Европы. И хотя польская история сложилась так, что мы должны динамично преодолевать сложившееся в результате разделов, оккупации и коммунизма отставание от Германии или Франции, однако уже нельзя не признать Польшу одним из лидеров европейской интеграции». Вот так вот, незаметно, несмотря на какие-то там двести лет отставания в развитии, вырастает Польша в континентальную державу, притаившуюся перед тигриным прыжком. Что ж, в политике не раз уже добивались того, что невозможное становилось болезненно реальным, и уж, во всяком случае, можно помечтать, рисуя утопии альтернативной истории: «В 2008 году во время саммита НАТО в Бухаресте Польша боролась на стороне тогдашней республиканской администрации [США] за распространение на Украину и Грузию так называемого Плана действий по членству, что открывало обоим государствам двери в НАТО. Противодействие наших союзников по Евросоюзу привело к тому, что этого не произошло. Сегодня, глядя на войну на Украине, можно задать себе вопрос: отважилась бы Россия развязать войны всего за тысячу километров от нашей границы, если бы Украина была членом Альянса?» Лично я, однако, задаюсь вопросом, почему Польше не удалось склонить в пользу этой инициативы «наших союзников по Евросоюзу».

И вот в поиске «голоса обычного европейца» наталкиваюсь на фельетон «Падают маски», опубликованный журналистом и прозаиком Брониславом Вильдштейном, в еженедельнике «Сети» (№ 23/2018). Автор рассказывает, разоблачая начинания формирующих политику ЕС либеральных демократов: «Раньше опека над сообществами осуществлялась под лозунгом демократии, но, когда оказалось, что они могут быть невежливыми, шалости закончились. От демократии остался исключительно либерализм. Политики, такие как Ги Верхофстадт, шеф фракции либералов в Европейском парламенте, или президент Франции Эммануэль Маркон, призывают, чтобы Евросоюз прекратил финансирование „иллиберлизма”. Другими словами, открыто объявляют, что эта организация должна быть локомотивом либеральной идеологии. Правду сказать, никто этого нигде не написал и не заявил об этом публично, но, как видно, представители европейского истеблишмента считают, что это само собой понятно. Либеральная демократия — это такая, при которой должны править они и их приятели, а ежели кто-то не согласен с этим положением вещей, надо такому дать по рукам. (…) Им казалось, что все уже устроено как надо. Все в руках одной компашки: банки и СМИ, издательства и университеты, политики и правосудие, культура и природа, — все было, как в хорошем синдикате (…), и плюрализм был приемлем, пока вдруг, словно из-под земли, не возникли популисты. А если не согнутся даже под экономическим давлением?»

Что ж — наверняка будет весело…