Новая Польша 12/2018

Ложное послание, отравленные умы

Эксперты и политологи ломают головы — почему, впервые с коммунистических времен, на польской сцене появилась партия, абсолютно устойчивая к имиджевым потерям? Этого не объяснить — как в былые времена — цензурой, политическим контролем и беспрестанными происками секретных служб. Нет, до такого в Польше еще далеко, хотя горячие головы от оппозиции уже кричат о «ползучей диктатуре».

СМИ — исключая те, которым присвоено обманчивое определение «национальных» — по-прежнему плюралистичны. Хотя маршалек Кухцинский делает в Сейме всё, чтобы пресечь неодобрительную болтовню, у оппозиции еще остается достаточно инструментов для успешных пререканий с властями. Впрочем, куда ушли те времена двадцатилетней давности или даже более поздние, когда, затаив дыхание, мы следили за телевизионными трансляциями заседаний Сейма? А тут еще интернет, которому никто не указ…
Несмотря на это, никакие ошибки или конфузы властей предержащих не в состоянии реально поколебать их рейтинги. Другую партию давно уже обрушили бы серийно совершаемые ошибки, глупость и самоуверенность лидеров, оскорбления, которыми они забрасывают противников, ложь, при помощи которой они искажают историю. Начиная с пресловутого «худшего сорта», к которому председатель правящей партии «Право и справедливость» причислил всех, кто не поддерживает ПИС — на подобную пощечину, адресованную, по меньшей мере, половине нации, не отваживались даже коммунисты. До уже повседневного нарушения конституции и, наконец, «законодательного поноса» в Сейме, высшей точкой которого стало недавнее обновление закона об Институте национальной памяти, продавленное председательским коленом (хотя и больным*) в издевательском для польского парламента темпе. Даже коммунисты снабжали свои политические маневры несколько более изысканными, пусть не менее лживыми, декорациями. Правящей ныне партии не нужно даже этого: в худшем случае, она опустится вниз на пару недель, после чего рейтинги опросов возвращаются к неизменным 35-40%. Беспомощная оппозиция может болтать всё, что ей вздумается.

Спокойствие, это всего лишь подкуп!
Мы успокаиваем себя возгласом из этого подзаголовка. Ведь ПИС запустил социальные программы в неслыханных до сих пор масштабах, а народ после восьми лет правления «Гражданской платформы» — чересчур осторожно заглядывавшей в бюджет — изголодался по льготам. «Темный люд» не такой уж «темный» (перефразируя высказывание Яцека Курского*) и своего не упустит, а укоренившиеся убеждения он меняет медленно. Во времена «социалистического благосостояния» все знали, что «у Герека есть, значит, Герек даст». Нужно лишь посильнее его прижать, а лучше всего припугнуть. Мы с неплохим результатом освоили это за время многочисленных политических кризисов в ПНР. Раз уж государство всё держит в руках и всё решает, то оно может и пошире открыть государственную кубышку. С тех пор изменилось лишь то, что сейчас есть выборы, а значит, вопросы нужно решать не на улице, а у избирательной урны.

Потому стремившаяся к власти партия раздавала обещания и быстро их выполняла: «500 плюс»*, снижение пенсионного возраста (кого волнует, что пенсии скоро станут нищенскими?), минимальная оплата труда, школьные наборы, частично бесплатные лекарства для пенсионеров, доплаты ветеранам «Солидарности» и что там еще… Как не любить столь щедрую власть? Не хватило только детям-инвалидам, но они и их несчастные родители — слишком малая электоральная группа. Избиратель с удовольствием принимает все эти подарки и даже позволяет заморочить себя ими, но эйфория, проистекающая от легко добытых денег, проходит, инфляция — остановленная в 2014–2016 годах — уже тронулась с места, а в амбициозные экономические планы премьера Моравецкого не верит, кажется, ни один серьезный экономист. Хуже того, всё новые группы — раздраженные тем, что другие уже получили, а они еще нет — увеличивают свои требования и даже выходят протестовать. Достаточно небольшого колебания экономической конъюнктуры на Западе (особенно в Германии), чтобы рухнул наш экспорт, а вместе с ним бюджетные доходы и рабочие места в фирмах. Если успех ПИС приписать лишь раздутым социальным программам, то выборы в этом году партия еще как-нибудь выдержит, но уже на парламентских выборах через год ее судьба представлялась бы мне печальной.

Тем временем, ничто на это не указывает. Тогда давайте выдвинем другую причину неослабевающей популярности партии Ярослава Качинского: популяризированные в СМИ исследования д-ра Мацея Гдули в уездном городке в Мазовии, скрытым под загадочным названием «Мястко». Из них следует, что своей брутальностью по отношению как к оппозиции, так и к прежним элитам, различным меньшинствам (в том числе беженцам), а может, и по отношению к инвалидам, ПИС осуществляет дремлющую во многих поляках мечту о доминировании и силе. Отождествляя себя с ПИС, они чувствуют себя сильнее, не падают духом, утверждаются в своем традиционализме и неприятии современности.
Здесь мы уже ближе к ужасной истине о нас самих, но еще далеки от ее сути.

Злополучный польский сарматизм
В апрельском номере журнала «Одра» опубликован мой текст «Сарматская Речь Посполитая 2.0». В нем я размышлял, почему нынешние польские власти в своей социальной педагогике (очень интенсивно практикуемой, в отличие от прежних правителей), в своей столь модной в последнее время «исторической политике» обращаются к сарматской традиции, к шляхетской, барочной и подверженной влиянию контрреформации Речи Посполитой времен XVII и даже трагического для Польши XVIII века, хотя именно тогда государство было уже нездоровым, всё более неуправляемым и разрушавшимся?
Не нужно долго думать: во главе ПИС стоят не политические недотепы, а лидеры (а может быть, только один Лидер?), обладающие, по меньшей мере, каким-никаким знакомством с плохими трендами и невыгодными для Польши ветрами, которые возникли на рубеже тысячелетий и всё более доминируют на мировой сцене. Демократия увязает в кризисе, верх берет популизм и даже национализм. Европейский союз и НАТО в своем теперешнем виде перестают быть надежным гарантом нашей безопасности и даже независимости. Центр мира перемещается из Америки и Западной Европы куда-то в Азию, а может быть, скорее, распадается на множество враждебных центров. Усиливается терроризм. Быстро оказалось, что — шумно отпразднованное — вступление в западные структуры (в 1999 году в НАТО, пять лет спустя в Евросоюз) не гарантирует спокойного будущего. Куда идти, в какую сторону плыть в этом всё более бурном океане?
По отношению к таким вызовам возможна простейшая, но, конечно, не единственная стратегия. Я назвал бы ее «стратегией страуса», хотя настоящие пустынные птицы не прячут голову в песок в случае опасности. Нужно инкапсулироваться в традиционном национальном государстве, как можно менее связанном с широкими сообществами, независимом, замкнутом, ксенофобском, верящем лишь в собственные силы, увлеченном традиционными ценностями и, конечно, провинциально-католическом.

После нас хоть потоп
Такое государство неспособно ни к построению более широких союзов, ни к активному противодействию угрозам, но обладает иммунитетом к новшествам, приходящим из «испорченного» окружения, способно пережить наихудшие времена в более или менее неизменной форме. Ведь такой, с победой контрреформации, стала шляхетская Речь Посполитая где-то в начале XVII века при правлении Сигизмунда III, после провала неудачного мятежа Зебжидовского. Этому государству еще долго удавалось сохранять внешние признаки прежней мощи, под шум гусарских крыльев громя шведов и москалей, и даже турок под Веной, но оно уже было размыто, неспособно к дальнейшим реформам, обречено на гибель. Его шляхетская нация была одурманена патриотической спесью, считая себя лучше остальной Европы, единственным продолжателем республиканских традиций античного Рима, не видя необходимости в переменах. Магнат Лукаш Опалинский в середине XVII века, незадолго до шведского потопа, писал: «Мы живем в безопасности, не зная ни насилия, ни страха. Нас не грабит солдат, не терзает мытарь, правитель не угнетает и не принуждает к повинностям… Мы занимаемся Речью Посполитой, поскольку нам это нравится». Вскоре, под городом Уйсце, его старший брат сдаст шведам без боя армию, защищавшую Великопольшу. Трудно найти лучший символ для той эпохи. Государство разрушалось, цвела мегаломанская спесь.
Этот возврат к сарматизму и слепому патриотизму тех времен — результат неверия в наши силы и способности, доказательство глубокого пессимизма стратегов, задающих сегодня тон. Политик не думает о том, что будет через двадцать или тридцать лет, он живет перспективой, в лучшем случае, двух выборных сроков. В этой перспективе столь деградировавшая Польша выживет. А после нас хоть потоп…

Виноваты чужаки и предатели!
Однако почему же мы не обращаемся к несколько более ранним временам, к ренессансу, к опережавшим свою эпоху реформам той же самой Речи Посполитой, прежде чем она застряла в немощном, но самодовольном сарматизме? Ведь именно федеративное польско-литовское государство создало опередившую свое время, первую в Европе демократическую систему в масштабах державы, неплохо функционировавшую на протяжении почти двухсот лет. Но та, более ранняя Речь Посполитая была открытой, любопытной к миру, уверенной в своем будущем, заинтересованной в дальнейших реформах, убежденной не только в равенстве шляхетского сословия, но и в равенстве поляков и литовцев, католиков и протестантов, которые в определенный момент составляли почти половину польско-литовской шляхты. Но ведь не такой пример нужен сегодня правителям. Не такое сознание, не такие интересы. Даже не горькое и безжалостное для нашей истории суждение о том, почему нам не удалось удержать это направление, почему мы не распространили равенство и демократию на другие сословия, хотя бы на мещанство? Почему вначале рвавшийся к реформам слой шляхты проглядел великое перемещение центра мира к Атлантике, бурное развитие торговли и городской цивилизации? Почему он пассивно погружался в захолустный менталитет фольварков, где расцветал мегаломанский сарматизм, а Речь Посполитая превращалась в рабовладельческое государство?
Да, но тогда нам пришлось бы воскликнуть: «Наша вина!». А мы же невинны и чисты! Мы хотели как лучше! Мы всегда преданно держались своей веры, герба и ценностей. Были плацдармом, прикрывавшим Европу от язычества и раскола, только вот она не сумела нас оценить. В нашем крахе виноваты чужаки, а больше всего предатели! Ведь единственный урок, который мы извлекли из сарматизма, приведшего прямо к катастрофе разделов страны, это чувство обиды и разочарования.

Темный лик романтизма
Польский романтизм XIX века, мучительно переживавший проигранные восстания и страдания народа, высосал соки именно из того самого сарматизма, напитался им, освятил его. Он стал наследником падения сарматской Речи Посполитой, с ее тщеславием, близорукостью и чувством превосходства над «испорченной» Европой. Ведь суть польского романтизма именно в испытанной несправедливости и незаслуженных страданиях. Это Мицкевич назвал Польшу «Христом народов», приведенным на Голгофу за чужие грехи. Это Словацкий грезил о «всемирном духе», который через великие дела и великую боль сравняется с Богом. Именно по его представлению польскость — это последняя и высшая стадия эволюции человека, через которую должны пройти все другие народы. Так возник романтический и мессианский патриотизм, которому необходимы поляки, но совершенно не нужна Польша. Когда она уже не является святой надеждой разбитых повстанцев, а становится нормальным государством, которым нужно мудро руководить, она просто мешает.
XIX век был нашей величайшей национальной трагедией. Не только потому, что в конце предыдущего столетия пало одно из крупнейших государств тогдашней Европы, пусть уже подорванное и плохо управляемое. Не только потому, что это был век очередных проигранных восстаний, каждое из которых означало кровопролитие, бегство в эмиграцию, либо изгнание на каторгу, но каждое из них также ухудшало положение народа. Не только потому, что более счастливая часть Европы в это, потерянное для нас, время строила современные общества, форсировала реформы, создавала бессмертные достижения научно-технической революции, а нам оставались лишь бесплодные революции в борьбе за независимость. XIX век доказал каждому, кто чувствовал себя поляком, насколько глубоко это ощущение обиды срослось с польскостью, насколько чувствительным и необратимым оно выглядит. Он перепахал болью, напрасной кровью и страданием каждую шляхетскую или интеллигентскую семью, очень многие буржуазные. Это чувство обиды и отверженности стало центральной точкой польского сознания, на него опирался польский романтизм в своих наивысших взлетах. И именно это является сутью национальной трагедии.

Уродливый суррогат патриотизма
Именно такому романтизму, такой литературе, такой модели патриотизма учили уже в польских семьях при оккупации, а потом и в школах независимого государства в ХХ веке. Ни довоенная Речь Посполитая, ни ПНР, ни независимая Польша после 1989 года не пытались всерьез формировать разумный патриотизм, принимающий во внимание как то, в чем мы оказались великими, так и моменты нашей низости. Свободный от мании величия, находящий причины для славы не в поражениях, а в победах, достигавшихся силой не обязательно сабли, но также и ума. На собственную погибель это игнорировала, в частности, череда правительств и партий, руководивших страной после падения коммунизма. Не было попыток обратиться к наследию шляхетской демократии, на 250 лет опередившей предложение Монтескье о тройственном разделении властей и неплохо функционировавшей, пока не восторжествовал сарматизм. «Солидарность», крупнейшая в истории мирная революция, сегодня является полем стычек историков, роющихся в гэбэшных писульках, а не причиной для национальной гордости. Мы много говорим о битвах, чаще всего, проигранных; даже если речь заходит о победоносных сражениях с большевиками, мы видим их в свете «чуда на Висле», а не умно задуманного контрнаступления с юга на растянутые советские линии. Гордость за собственную страну — очевидная потребность для каждого человека, а этой потребностью послевоенное польское государство пренебрегло. И ПНР, и Третья Речь Посполитая. Голосуя за ПИС, граждане напомнили хоть о каком-то патриотизме и получили его уродливый суррогат.
Особой иронией кажется именно то, что «Солидарность» — когда она появилась во времена ПНР и вопреки этой ПНР — тоже обращалась к страдальчески-романтической мифологии. Особенно позже, при военном положении. Голоса разума были немногочисленны, и их не слушали. Но заметить и признать этот «темный лик» польского романтизма еще недостаточно, чтобы понять причины нынешнего отравления умов.

Плебейская Речь Посполитая
Нынешние поляки — это крестьянско-шляхетская смесь с небольшой примесью мещанства (оно всегда было слабым) и еврейства (когда-то сильного, сегодня едва восстающего из руин). О шляхетской нации, шляхетской традиции, преобладающей в официальном течении польской культуры, мы знаем много и прекрасно это подтверждаем. Плебейским элементом — главным образом, крестьянским — пренебрегают; зачем им заниматься, ведь он постепенно растворяется в доминирующей шляхетскости, как исчезло деревенское обращение друг к другу на «вы», замененное шляхетским «пан». Ведь каждый хочет чувствовать себя более важным и считаться лучше, чем он есть. Однако, несмотря на «равнение наверх», на всеобщую шляхетскость (подлинную либо добавленную косметически), плебейство живет в душах большинства из нас и — пусть внешне и вытесненное — по-прежнему болит, как незалеченная рана, формирует наше сегодняшнее мышление, в том числе политическое. Выдает нас с головой, как пресловутые пучки соломы, торчащие из сапог недавнего мужика. Из грязи да в князи.
Шляхетская Речь Посполитая обоих народов не сразу стала рабовладельческим государством; еще в XVI веке, в период ее расцвета, барщина редко превышала один день в неделю. Лишь позже, во время контрреформации и постепенного упадка государства, она начала быстро расти, вплоть до полного закабаления крепостного крестьянина. Деревенский раб, поколениями живший, как животное, и что есть силы вкалывавший на «ясновельможного пана», был освобожден не своими, путем вовремя предпринятых реформ, либо, в крайнем случае, народных восстаний, а чужими.
Даже негры в Америке получили свободу от сограждан, хотя для этого потребовалась кровавая гражданская война. Не так в Польше, где — конечно — ранее были попытки присвоения крестьянам, евреям и мещанам гражданских прав, но всегда неудачные. Потребовались разделы и ликвидация шляхетского государства, чтобы за нас это сделали враги; первыми пруссаки, потом Австрия, наконец, русские. Польскому еврею также лишь оккупанты позволили выйти из гетто и кагальной юрисдикции. Странно, что в плебейской части народа вообще возникло какое-то чувство патриотизма. Но наверняка из всего крепостнического наследия проистекло и живет глубоко в душах плебейских потомков чувство обиды, еще усиленное деревенской нищетой в независимой Второй Речи Посполитой. Эта требовательная убежденность в несправедливой обиде не является — как того хочется сторонникам однобокого взгляда на историю — плодом лишь ПНР и посткоммунистической трансформации, резко обострившегося неравенства. Она сильно укоренена в нашей психике; именно поэтому мы так легко и беззаботно кричим: «Нам положено!».

Шабаш обделенных
Народная обида отлично совместилась с барочным сарматским повествованием о прекрасной шляхетской нации, в качестве плацдарма Запада стойко сопротивлявшейся «восточному варварству» и еретической реформации, но так и не оцененной этим правоверным ядром христианства, всегда презираемой, нередко, отвергнутой. Особенно, когда она нуждалась в помощи. Источники разные, результат похожий. Одно замечательно удалось польской интеллигенции со шляхетской родословной: перенести в современность этот миф, этот темный и самый вредоносный лик польского романтизма, сквозь который сквозит как высокомерие, так и боль. Обе обиды соединились и отравили польские умы.
Красинский когда-то мечтал: «С польской шляхтой — польский люд», и это свершилось: плебейская обида по-братски обнялась с великопанскими сарматскими грезами, поскольку и там, и здесь всё та же убежденность в том, что История обошлась с нами не по достоинству, и — как писала поэтесса совсем другого народа — «мое поколенье мало меду вкусило»*. Неважно, как было на самом деле, важно, что именно нам положены и подарки от власти, и репарации от поганых немцев. Таков результат страдальческого патриотизма проигранных восстаний и павших вождей, которому, начиная с рассвета независимости, полученной в ХХ веке, учатся в польской школе и которым пропитывают души всё новых поколений, даже если — а это здоровый рефлекс — иногда пытаются над ним посмеяться. Нынешней власти даже не нужно особенно стараться, достаточно продолжать и развивать то, чему положили начало предшественники. Дудочка крысолова без труда сыграет мелодию, приятную такому уху.

Итак, не будет конца убежденности в том, что мы лучше других, ближе Господу Богу, незаслуженно обижены судьбой, и теперь, наконец, можем выкричать эту боль и уязвленную гордость. Даже если бы эта уверенность начала выветриваться, ее можно легко разжечь, указывая на «черномазых», предательскую оппозицию, бездушный Евросоюз, кровожадную Россию, неблагодарную Америку или что там еще подвернется. Так что не финансовые подарки являются сильнейшим связующим веществом, объединяющим сегодня народ с его «направляющей силой», а общая фрустрация отвергнутой невинности. Ведь легче требовать от других, нежели критически смотреть на самих себя. И именно это самое страшное.

Мы сделали для этого всё
Поэтому не будем удивляться тому, что мы имеем на сегодня. Не будем удивляться правящей партии, точно угадавшей свой шанс в совмещении шляхетского наследия польского романтизма — переполненного как обидой на мир, так и болью понесенных ран — с народным чувством обделенности и жалкой доли на протяжении поколений. Не будем удивляться, что из польского наследия выбирается сарматизм и Барская конфедерация*, а не демократия ренессансной Речи Посполитой. Не будем удивляться прославлению всех обреченных во главе с «прóклятыми солдатами»*. Не будем удивляться флирту с национализмом, лишь бы он не становился слишком шумным и не навредил на международной арене. Наконец, не будем удивляться тому, что всё это обильно поливается святой водой. И не нужно иллюзий: никто в мире не оценит народ, состоящий из раздраженных и требовательных неудачников. Мы сами сделали для этого всё. А справиться с искаженным сознанием будет очень трудно, и для этого, наверняка, будет недостаточно одного срока полномочий Сейма и Сената.

 

Перевод Владимира Окуня