Новая Польша 5/2016

За что борется Адам Боднар?

Адам Боднар (фото: East News)

Я прочту вам: «Лучше бы ты защищал права польских граждан, а не всяких разных, псевдозащитник».

 

Лето 2015 года. Только что опозоренный полковник Кшиштоф Олькович вышел из зала суда, который признал его правонарушителем, поскольку, будучи шефом Окружной инспекции тюремной службы в Кошалине, он пожалел шизофреника и заплатил за него 100 злотых штрафа, чтобы тот мог выйти из-под ареста, куда попал за кражу шоколадного батончика. Кшиштоф Олькович знает, что приговор, несмотря на то, что все сочли его фарсом, поставит крест на его карьере на государственной службе.

Ему звонит Адам Боднар, которого Сейм, благодаря голосам, отданным за него представителями «Гражданской платформы» и Союза демократических левых сил, выбрал на должность уполномоченного по правам граждан: «Вы согласились бы занять должность моего заместителя?»

Кшиштоф Олькович онемел. И согласился без колебаний. Он сидит перед телевизором, смотрит допрос Адама Боднара в Сенате, который решит его судьбу. Один из сенаторов от партии «Право и справедливость» спрашивает Боднара, верующий ли он человек.

— Нет, — отвечает тот.

— Это конец, — думает Олькович, — этого ему не простят.

«Право и справедливость» голосует против, атмосфера накаленная, потому что сенаторы «Гражданской платформы» тоже морщатся, мол, Боднар слишком «левый», высказывается на темы, связанные с искусственным оплодотворением, запретом абортов, с правами сексуальных меньшинств, по вопросам усыновления детей гомосексуальными парами. Его кандидатура проходит с перевесом всего в два голоса.

Олькович получает от Боднара задание: проверить качество условий жизни осужденных, в том числе, психически больных. Он обнаруживает почти сто подобных случаев: во Вронках сидит психически неуравновешенный, больной человек, у которого трое детей-инвалидов и такая же жена. Он угрожал соседу-уголовнику, его приговорили к 4 месяцам. Олькович вмешивается, ждет решения суда.

Случаются и курьезные дела. В тюрьме сидит 82-летний старик за езду на велосипеде в нетрезвом виде. Олькович навещает его в камере и видит дедушку, который плачет: выпил пиво, сел на велосипед, получил штраф и запрет на передвижение с помощью велосипеда. Вскоре поехал в магазин, погрузил картошку на велосипед и вел его, чтобы было легче. Полиция отвезла его в отделение, потому что он нарушил «запрет на передвижение с помощью велосипеда». Олькович слушает рассказы старика о том, как он сам ловил воров на железной дороге, как у него рано умерла жена, как он воспитывал детей, как хотел только картошки себе сварить.

Олькович выходит от него в слезах и в ярости. Он снова обрел веру в то, что можно изменить систему. Довольный идет к Боднару: «Я проверил половину дел, многие из них возмутительны». На что Боднар — с упреком: «А почему вы не проверили все остальные?» Олькович: «Я подумал: он прав. И проверил все, оказалось, что большинство из них квалифицируется как нарушение прав человека».

 

По телевизору сказали

Семья Адама Боднара по отцовской линии попала на Поморье из Подкарпатского воеводства в рамах операции «Висла». Мама была родом из многодетной крестьянской семьи из Келецкого воеводства.

— Мама работала в районном управлении, — говорит Боднар. — Патриотка, человек кристальной честности, это она вела дом и воспитывала сыновей, потому что отец, снабженец в кооперативе сельскохозяйственного транспорта, постоянно пропадал в командировках.

Именно мать следила за его учебой. Она была принципиальной, сдержанной. А отец — душевным, дружелюбным. Культ знаний и труда привила сыну мать. Земли у них было немного, сажали клубнику, картошку, свеклу. Вся семья занималась огородом. Когда он пошел в лицей, то стал спорить с мамой о ПНР, критиковать всю систему без исключений. Мать защищала возможности карьерного роста, обязательное образование, права на жилье, рабочие места, социальную помощь. Боднар не понимал этого, слушал песни Яцека Качмарского о тюрьмах, забастовках, ЗОМО, читал Яцека Куроня.

Начальную и среднюю школу Боднар закончил с одними пятерками и шестерками. Если он получал четверку, то переживала вся школа. Ботаник? «Нет, — говорит, — дисциплина и амбиции». Затем он поступает в лицей Государственного детского фонда по программе поддержки юных талантов. Ездит в Варшаву, знакомится с профессорами, которые дают ему читать Эсхила, Геродота. Он организован до педантизма, ведет ежедневник, куда записывает даже просмотр теленовостей. Слушает «Depeche Mode», играет в компьютерные игры, спортом не занимается. Выбирает юрфак, потому что мама говорит, что нужно что-то конкретное, а Кшиштоф Ибиш в телевизоре говорит, что хороший университет — это гарантия успеха.

— Ибиш вел программу «Если не Оксфорд, то что?». Эта передача произвела на меня сильное впечатление.

Боднар учится в Варшавском университете, живет в общежитии. На первом курсе сотрудничает с обществом «Больше никогда», которое борется за законодательный запрет на деятельность фашистских объединений. Становится ассистентом депутата Унии свободы, но тот, оказывается, играет не чисто, и это отталкивает Боднара от политики.

 

Боже, ехать ли мне в Будапешт?

До того, как сказать сенаторам, что он неверующий, Адам Боднар ходит в церковь в Грифице, а в студенческие годы — в церковь св. Анны в Варшаве, куда привела его молодая жена, с которой они познакомились в начале учебы. Она родом из Силезии, из набожной семьи. Отец прислуживает в храме, раздает причастие. В церкви св. Анны Боднар слушает глубокие, умные проповеди, искренне молится, исповедуется. Но когда его принимают на годовой курс в университет Джорджа Сороса в Будапеште, он слышит от жены: либо я, либо Будапешт. Ее семья тоже его не поддерживает. Он обращается за советом к священнику на исповеди и узнает: ехать, такова воля Божья.

Адам Шафранский, юрист, коллега по университету, спросил тогда Боднара, не хочет ли он вступить в факультетский кружок розария, в котором верующие студенты ежедневно читали молитвы розария.

— Еще недавно я бы согласился, теперь уже нет, — отвечает Боднар перед разводом.

— Бог был основой нашего брака. Моя жена тоже подавала документы в Будапешт, но не прошла. Я тяжело пережил развод, моя вера тогда угасла.

— Успех— это было важно для вас? — спрашиваю я.

— Конечно. Я приехал из маленького городка, стремился вперед. Мы были таким сообществом сверхамбициозных малолеток.

Еще до отъезда в Будапешт Боднар попадает на стажировку в Weil, Gotshal & Manges, адвокатскую канцелярию с мировым именем. Студент, бывший на содержании у родителей, получает здесь в два раза больше, чем они.

Офис канцелярии находится на двадцатом этаже делового Warsaw Financial Center. Я разговариваю с Петром Томашевским, который 15 лет назад был начальником Боднара. Он родился в семье юристов, опты работы получил, в том числе, в канцелярии в Чикаго. Высокий, около 50 лет, в дорогом костюме. Улыбка и спокойствие военного парламентера.

— У нас ты или плывешь, или тонешь, — говорит Томашевский. — Адам плыл. Он был моим посредником в контактах со сложными клиентами, мы выбрали его из нескольких десятков кандидатур как лучшего из выдающихся студентов. Мы можем многое предложить, но и требования у нас высокие, потому что наши клиенты хотят, чтобы мы были постоянно в их распоряжении. Меня не интересует, какое сейчас время суток, и где находится сотрудник, дома или в театре с женой. Если я звоню, он должен взять трубку и выйти из театра. Это тяжело, особенно для молодых юристов. Не все могут такое выдержать. Одни — как хладнокровные ящерицы, другие вкладывают во все слишком много эмоций и не выдерживают. Это не значит, что мы бездушные, у нас много благотворительных проектов, мы сотрудничаем с Хельсинским фондом по правам человека.

Надо быть очень бдительным, потому что можно тяжело работать десять лет, а потом одной ошибкой уничтожить свою карьеру и репутацию фирмы, поэтому для слабости места остается немного. Адам идеально влился в коллектив, был всегда доступен, организован, точен, быстро понял наши принципы, не позволял эмоциям брать над собой верх.

Боднар: «О Петре я не могу сказать ни одного плохого слова. Я помню, как выполнял важное задание, а мой отец был болен. И он сказал: поезжай к отцу, а то потом до конца жизни будешь жалеть, что не поехал».

 

Заменимый

Свои успехи того времени Адам Боднар скромно приписывает везению: «Я попал в момент развития рынка, когда западные фирмы с руками и ногами отрывали молодых специалистов».

В канцелярии Weil, Gotshal & Manges его сразу «бросили на глубину»: пенсионная программа для страховой компании «ПЗУ жиче», выход на биржу банка ПКО БП. Он был весь в распоряжении фирмы в обмен на деньги, развитие и атмосферу «we are the best». Когда его принимают на учебу в Будапешт, фирма год платит ему зарплату, но он подписывает «договор с дьяволом» — после возвращения обязуется отработать в канцелярии минимум три года.

— Мой рекорд работы в канцелярии — 36 часов без перерыва. После 23 можно было заказать суши за счет клиента. Час моей работы стоил 200 долларов. У меня тогда был кредит, квартира, новая жена, у нас только что родился сын — жизнь была налажена, хотя мне было всего 27 лет.

— Мне казалось тогда, что я зарабатываю слишком много, трачу деньги на всякую ерунду, на концерты, диски. Я чувствовал, что теряю что-то. Во время учебы у нас читали лекции профессора Мирослав Выжиковский и Виктор Осятынский, им хватало смелости и искренности, чтобы говорить о правах человека. Эти вопросы меня глубоко волновали. И хотя я сам потом вел занятия по правам человека в университете, с моей работой это не имело ничего общего.

Переломным моментом оказалась рождественская открытка от сотрудницы банка, для которого он подготовил проспект ценных бумаг. Боднар подумал тогда, что на открытке могла бы стоять фамилия другого юриста, что он заменим.

— Так о чем же вы мечтали? — спрашиваю я, когда мы ночью заказываем две пиццы в офис уполномоченного по правам человека.

— О том, чтобы изменить мир.

— Откуда такие мечты?

— Кто-то мне привил. Может быть, мои профессора, Выжиковский и Осятынский, может быть, подцепил в Будапеште, когда изучал принципы демократии и европейской трансформации.

Профессор Осятынский говорил ему: есть один фонд. Боднар что-то об этом слышал, но не много. В 2004 году он бросает работу в канцелярии, где зарабатывал 200 тысяч злотых в год. Бросает мир адреналина, дорогих гаджетов и причуд в обмен на вполовину меньшую зарплату в Хельсинском фонде по правам человека, негосударственной организации, финансируемой из дотаций.

— В канцелярии меня сочли неопасным сумасшедшим, и мне до сих пор кажется, что некоторые ко мне так относятся, — подмигивает Боднар.

Томашевский: «Мы немного злились на него, что он уходит. Но второго такого человека, который ушел бы из нашего мира ради подобной идеи, я больше не встречал».

Боднар: «Иногда мне кажется, что они злились, потому что, может быть, и сами хотели бы все это бросить. Ведь они не машины. Но уже не могут, потому что адреналин, потому что «поезд уже тронулся», потому что взяли кредиты, жалко расставаться с гаджетами, каникулами на островах, хорошими школами для детей».

 

Защита Старика и ЦРУ

Я спрашиваю Боднара, что толкнуло его в сферу помощи людям, общественной деятельности. Он долго думает: «Сначала, в университете, я был, скорее, технократом. Меня больше интересовали правовые процедуры, чем проблемы продавщиц в супермаркете». Но когда, еще до работы в Фонде по правам человека, Боднар был на правительственной стажировке в Страсбурге и защищал интересы Польши от претензий граждан, он понял, что стоит не на той стороне баррикады: «Потому что правы были граждане, им полагалась помощь. Я себя там плохо чувствовал».

В Хельсинском фонде он занялся программой прецедентных дел. Составил список дел, с которыми предстояло разобраться: распространение порочащих сведений по статье 212 уголовного кодекса, временные заключения, ограничивающие свободу, перенаселенность в тюрьмах. За несколько недель он понял, что это его мир, потому что здесь так много нужно сделать: «Я читаю жалобы, заявления, встречаюсь с людьми и вижу непочатый край работы там, где проблема касается прав человека в Польше».

Он встречает А. М., которая потеряла ребенка во время родов в тюрьме, потому что врач не пришел вовремя, а когда пришел, оказался дерматологом. Встречает Барбару Войнаровскую, мать двух детей-инвалидов, которой врачи отказали в предродовом обследовании. Фонд обращается в Верховный суд, и женщина получает компенсацию. Боднар привлекает к сотрудничеству большую группу юристов, также работающих на общественных началах.

Когда полицейского освободили из тюрьмы, но из-за задержки почты ему приходится остаться там на все выходные, Боднар звонит директору тюрьмы, и полицейского выпускают.

Хельсинский фонд и Боднар выигрывают в Страсбурге дело «марша равенства» в Варшаве, который запретил Лех Качинский. Несколько месяцев спустя в Познани его запретил мэр Рышард Гробельный. Это дело они тоже выигрывают. В результате через десять лет появляется новый закон о собраниях, соответствующий демократическим стандартам. С тех пор никто больше не решается запретить марш.

Когда полицейского с ВИЧ увольняют со службы, Адам Боднар обращается в Конституционный трибунал и выигрывает.

Он защищает лидера болельщиков варшавской «Легии» по кличке Старик, сочтя его задержание «превентивно-политическим», и оказывается прав. Со Старика снимают обвинение, а Боднар набирает очки у правого сектора, который симпатизирует Старику.

Адам Боднар проработал в Хельсинском фонде два месяца, когда в 2004 г. увидел у себя на рабочем столе резюме Доминики Быхавской, студентки юридического факультета. Он усадил ее в маленькой комнатке, открыл ноутбук и показал презентацию программы прецедентных дел, которыми ей предстояло заниматься вместе с ним.

— Впервые в жизни, — признается Доминика Быхавская, — я увидела настолько профессиональную презентацию, увидела, что ко мне серьезно относятся, меня ценят. Адам учил меня с азов. Я ездила по судам в поисках прецедентных тем. Когда я уволилась, чтобы продолжить учебу, он интересовался моей судьбой, помог мне найти работу в Страсбургском трибунале, не забыл обо мне после возвращения.

— Бывали тяжелые моменты, я плакала, потому что он был очень требовательным, а темп работы — очень быстрым. Это видно сейчас, — смеется Быхавская, — когда он стал уполномоченным по правам человека. В фонде темп замедлился, это не корпорация. Мы сосредоточиваемся на трех заданиях вместо десяти, из человека не выжимают все силы до последней капли, телефон не трезвонит по ночам и по праздникам. Боднар принес с собой дух корпорации — пиджаки, галстуки, а в других подобных организациях люди ходят в кедах и свитерах. Но именно Адам научил меня трудовой этике, точности. Не знаю, откуда у него столько энергии, столько воли, чтобы менять мир. Посмотри, говорил он всегда, когда я сомневалась в целесообразности какого-нибудь дела, каждое такое маленькое дело — это маленькое изменение мира.

Он очень радуется этим маленьким делам. Когда детский сад прислал ему благодарность за помощь в программе по интеграции инвалидов, он повесил ее у себя на стене.

Но самое большое дело Хельсинского фонда — это тюрьмы ЦРУ. Против Фонда выступали политики, даже журналисты, а Боднар требовал обнародования информации о людях, находящихся в заключении в деревне Кейкуты Варминско-мазурского воеводства и подвергающихся пыткам ЦРУ. За дело взялся прокурор, началось следствие, появились полномочные представители заключенных, подвергающихся пыткам.

— Почему это было так важно для вас? — спрашиваю я.

Он берет со стола конституцию и читает вслух фрагмент предисловия: «Помня горький опыт тех времен, когда основные права и свободы человека нарушались в нашей Отчизне, стремясь навсегда гарантировать соблюдение прав граждан и обеспечить добросовестную и эффективную работу общественных институтов….» Или мы ничего не скрываем, или этот текст касается только избранных.

Профессора Марию Франковскую из Университета Сент-Луиса, мать знакомой Боднара со времен работы в канцелярии «Weil, Gotshal & Manges», можно назвать его интеллектуальной матерью. Она рассказывает о нем и меланхолично смотрит в окно, как будто вспоминая его детство.

— Я боялась за него. Говорила — оставь ЦРУ, это спецслужбы, они никогда не прощают. «Не могу», — ответил он и продолжал свое. Я и сейчас уверена, что службы ему этого не простят.

Как утверждает Мария Франковская, Боднар честолюбив и полностью растворяется в работе, возможно, из-за этого распадаются его семьи, но: «Мы сможем лучше понять мир, если признаем, что все вокруг сумасшедшие», — цитирует она Марка Твена.

Боднар вполне мирно расстается со второй женой, с которой у него двое детей. Позднее он отметит, что теперь ему легче понять отцов, которые борются за право воспитывать своего ребенка.

Когда одному мужчине не давали видеться с дочерью, Боднар направил дело в Страсбургский суд, выиграл его и лично отвез решение суда отцу.

— Я читаю, а он в слезы. Говорит: «Когда дочка вырастет, она поймет, почему я не мог быть ей отцом». Вот ведь черт, меня до сих пор разбирает… — Боднар вытирает глаза.

— Сработала отцовская эмпатия? — спрашиваю.

— И кризис, когда возвращаешься в пустой дом, к пустому холодильнику. Это изменило мой взгляд на вещи. Жена поддерживала меня, когда я уходил из канцелярии, но что-то все равно испортилось. Впрочем, если хотите, можете сами с ней поговорить, — почесывает он себя по щеке.

 

Уполномоченный по правам человека, Страсбург, президент

Каролина Боднар ведет собственную юридическую практику. Она специализируется на семейном кодексе, сотрудничает pro bono с Центром по правам женщин и с Хельсинским фондом по правам человека.

— Я не хотела бы портить идеальный образ Адама, — говорит она с легкой иронией. — Он пользуется заслуженным уважением, потому что это хороший, обаятельный человек, способный всецело посвятить себя идее, в которую верит. Чем он меня пленил? Интеллектом, эффективностью действий — если он что-то запланировал, ничто не может его остановить. Мы познакомились в университете, он тогда еще работал в «Weil, Gotshal & Manges», был предан фирме и невероятно честолюбив. Стремление к успеху — это у него, наверное, от мамы, которая души не чаяла в сыне, вдохновляла его и хотела, чтобы он вышел в люди. Адам, даже когда перешел в Хельсинский фонд по правам человека, полностью посвящал себя работе. Идея помощи другим поглотила его, но семье он не мог дать того же. Бывало, он не сдерживал слова, данного мне, а по отношению к внешнему миру был очень лоялен. От других требовал пунктуальности, а о встречах со мной забывал. Причем он старался это сделать как джентльмен, никогда не вел себя по-хамски, вульгарно, но если не получал того, что хотел, то мог быть неприятным.

Кто-то сказал мне об Адаме: он добивается таких результатов, потому что лишен эмпатии. Не знаю. Потому что… так хорошо я его не знала. Не успела или не сумела узнать. Мы провели вместе не так много времени, он не умел быть с семьей. Его мысли все время возвращались к работе. Однажды мы поехали на каникулы на две недели — он выдержал с детьми только неделю, все его раздражало. Он не нарцисс, который ничего не видит, кроме себя самого, но мог обидеться, надуться. Иногда я любила над ним пошутить — этого он терпеть не мог.

Наш брак распался, хотя я пыталась, много раз давала ему шанс. Дело было не в других женщинах. Мне казалось, что он относился к семье как к проекту. Когда я больше не хотела быть с ним, он уговаривал: перестань, ведь все хорошо, не понимаю. Брак распался из-за его тотальной преданности работе, идее. Я была на девятом месяце беременности, присматривала за ремонтными работами у нас в квартире. Когда он наконец появился, рабочие спросили: вы к кому?

Плитка? Выбери сама, мне все равно. Отпуск? Куда хочешь. У нас не было общности переживаний, впечатлений.

Как интеллектуал он нашел себя в правах человека, потому что он благороден, но он также считал, что в этой области скорее сделает карьеру. Уже десять лет назад говорил, что мечтает стать уполномоченным по правам человека, а затем судьей суда в Страсбурге. Мама Адама мечтала, чтобы один сын стал президентом, а второй — генералом армии. В обоих случаях ее мечты уже недалеки от реальности. Проголосовала бы я за него, если бы он выдвигал свою кандидатуру на выборах? Несомненно. У него есть моральный ориентир, уважение к принципам, пассионарность. Все по максимуму.

— Вы были счастливы во втором браке? — спрашиваю я Адама.

— Знаю, что Каролина думает иначе, но я — да, был. Я долго переживал расставание.

— Что пошло не так?

Боднар думает, глядя на карту с воткнутыми в нее разноцветными флажками, которая висит на стене в его кабинете. Хотя он уже вступил в должность, с августа он объехал всю Польшу, говорил с людьми, расспрашивал о их проблемах. Например, недавно в Белостоке ему рассказали о проблемах религиозных меньшинств, а в Свиноустье один человек поведал ему о сложностях, связанных с определением профессиональных заболеваний. Боднар все время или в дороге, в машине, поезде, или в своем офисе.

— Не знаю, я любил, как умел.

 

5.47, СМС от уполномоченного

Профессор Моника Платек говорит мне полушутя, что были две кандидатуры, которые больше всего подходили на должность уполномоченного по правам человека: она и Адам Боднар. Но признает, что у соперника было преимущество: он не ждал поддержки, а сам подал заявку, и его оценили гражданские организации.

— Это не такой человек, чтобы гнаться за должностью. Я знаю его, мы вместе работаем в университете. Он честолюбив, но в нем есть смирение. Профессор Эва Лентовская положила начало периода, когда омбудсмена не любила власть, и Боднар будет этот период продолжать.

— Вы знаете, ради чего он отказался от мира больших денег, мира власти? — спрашиваю я. Профессор Платек удивлена вопросом: «Он отказался всего лишь от иллюзии!»

Став омбудсменом, Адам Боднар начал с масштабной встречи, пригласив около 300 человек в арендованный кинотеатр. Через телемост он связывается с «полевыми» офисами, на стене демонстрирует презентацию на тему предстоящих реформ. В штаб-квартиру омбудсмена, как до того в Хельсинский фонд, «въехала» корпорация.

Распоряжения от Боднара подчиненные получают с утра по Фейсбуку, электронной почте и в смс-сообщениях. Сотрудники ежедневно составляют рейтинг: кто получил распоряжение раньше всех, тому поручено самое важное дело.

Анджей Стефанский, директор региональных проектов, получил сообщение в 5.47: «Есть дело интернетной травли Иоанны Грабарчик. Пожалуйста, просмотрите ее страницу. Мне это не нравится, с этим надо что-то сделать».

Если СМС приходит в 7 утра, то дело второстепенное. В 6 утра в субботу сотрудники получили письмо с просьбой заняться делом мужчины, который живет с сыном в тяжелых условиях, о чем написала местная гданьская субботняя газета. Стефанский не мог понять, откуда Боднар мог об этом узнать, если он в это время был на конференции в Испании. В 23.50 того же дня уполномоченный получил ответ: сотрудники навестили мужчину и установили контакт с администрацией.

В течение последних нескольких дней Адам Боднар писал СМС и сообщения в Твиттере на такие темы, как урегулирование статуса квартир, находящихся на кооперативных земельных участках; изменения в законе о порядке освидетельствования смерти; профсоюзы для людей, работающих на основании несправедливых трудовых договорах; компенсации для репрессированных за деятельность после 1946 года; инвалиды в тюрьмах; дети, страдающие дискалькулией и не справляющиеся со школьной программой по математике.

У него есть десять человек, которые занимаются кассационными жалобами, они сейчас рассматривают около 3 тысяч дел. Боднар хотел пригласить больше сотрудников, но находящаяся у власти партия «Право и справедливость» забрала у него 3 из 38 млн годового бюджета организации.

— У вас есть друзья в ПиС? — спрашиваю я.

Он смотрит в потолок: «Был один профессор, приятный человек, но он набросился на меня в Сенате». Открывает компьютер.

— Я в жизни еще не видел такой ненависти. Я прочту вам: «Лучше бы ты защищал права польских граждан, а не всяких разных, псевдозащитник». Вот имя, фамилия пишущего, я вижу, что он живет в Кельце. «Я не хочу быть гражданином такой Польши, в которой делают свои делишки такие, как вы, мне на нее насрать, потому что 50 лет такие скоты, свиньи обворовывали нашу Польшу. Пусть эта мусульманская свора отрежет вам головы и изнасилует ваших детей». Вот имя, фамилия, фотография, вот его знакомые.

На портале под названием «Christiana» я читаю, что Боднар «слушается левацких подстрекателей». Но он пытается вести диалог и с католической Церковью. В Познани он встречается с анархистами, на следующий день — с архиепископом.

Мы собираемся выходить из офиса около десяти вечера, идем к метро. Боднар не пользуется служебным автомобилем без особой необходимости. Говорит, что не хочет испортить себя привилегиями. Он согласился посвятить мне полдня, хотя обычно уходит раньше, чтобы забрать сыновей из школы.

— Ах да, в июне я женюсь, — говорит он мне с улыбкой.

Садится на поручень кресла, извиняется, что должен еще отправить СМС сотрудникам — задания на завтра. Сквозь зубы: «Вот ведь черт, не могу успокоиться, что мы не успеваем проверить эти 3 тысячи дел с кассациями. Ведь где-то могут сидеть в тюрьме невинные люди».

 

 

Адам Боднар (р. 1977) — выпускник юридического факультета Варшавского университета, автор публикаций в области прав человека, преподаватель, один из основателей Общества им. проф. Збигнева Холды, заместитель председателя Хельсинского фонда по правам человека, член совета директоров Фонда ООН в поддержку жертв пыток.