Новая Польша 12/2018

Смуглая свобода


Посвящаю Матери


ТРАКТАТ ПЕРВЫЙ
О ПОХИЩЕНИИ ПЛОДОВ


«И сделал господь Бог Ядаму и жене его одежды кожаные и одел в них и сказал: вот, Ядам стал как один из нас, познав добро и зло…»
Весьма чудесная история о сотворении неба и земли, 1551

Кто хочет похищать плоды, тот для начала должен обзавестись двумя вещами: родным краем и детством. Лишь после этого сможет он подумать о правилах искусства, строгих и требующих бесчисленных изысканий в области садоводства и психологии. Первые теоретики позволяли увлечь себя внешней стороне (например, хрупкости белого налива), и адепт, вместо формул и советов, находил тексты, бывшие, скорее, документом их гедонистических наклонностей, нежели научной суммой искусства хищения лакомых фруктов.
В народе нашем многое нужно подправить, многие вековые предубеждения следовало бы развеять; вот и неудивительно, что большинство источников, которыми я пользуюсь в настоящем трактате, происходит из иностранной литературы, прежде всего, провансальской и итальянской. В документах Гродского суда в Саноке упоминается лишь об обычных похитителях плодов, опустошавших сады без всякой оглядки на вид и здоровье дерева, затем чтобы поутру продать подпольным варщикам повидла несколько мешков побитых фруктов.
Для своего труда, первого у нас, многое почерпнул я из традиции. Большой помощью был для меня собственный опыт, а также воспоминания известных в Саноцком повете садоводов*.
Итак, отдаю этот трактат мой в руки Братьев-поляков, дабы детскую мелюзгу вовлекали они в оное искусство и, упаси Бог, не бранили. Ведь не хлебом единым жив человек, но и стремлением. А стремление к вещам запретным горы движет.

Что такое сад?
Сад, который у нас небрежно прозывают и огородом, это место, огражденное забором или, хуже того, стеной. Заборы выглядят по-разному, но чаще всего встречаются следующие: деревянный и из колючей проволоки. В обоих случаях открыть проход ничего не стоит. Доска позволяет отодвинуть себя не хуже шторы, а отогнутая вниз и вверх проволока просто манит своим дельтовидным лазом. Труднее обстоит дело со стеной, тем более, когда сверху она жестоко нашпигована битым стеклом. До 1939 года с этой целью использовались бутылки из-под пива*.
Встречались, хотя и довольно редко, сады, открытые в поля. Войти туда можно было без труда, но лишь до жатвы. Не стоит ведь объяснять, что на голой стерне даже куропатке нелегко прижаться к земле.

Внутренность сада
Там, в самую первую очередь, есть старые деревья, раз в два года скрипящие под грузом пузатых яблок и фиолетовых, как облачение ксендза в Адвент, венгерок. Есть там и вишня, но ближе к окнам, чтобы легче было отгонять галок, лакомящихся плодами. По колено в раскопанном картофельном поле стоят груши — одна в обилии несет сыпучие, канареечно-вощеные плоды, другая же шлепает ими о землю, словно каменщик раствором.
Помимо рослых деревьев, знающих обычаи времен года, есть у садовника и другие. Весной воткнул он в почву два-три тощих и сучковатых прутика, из которых (пусть и с небольшим опозданием) разворачиваются большие-пребольшие листья, а потом распускается несколько бледно-малиновых цветков. Этими черенками садовник дорожит, как зеницей ока, и если благоволение солнечных небес позволит созреть первой паре яблок, то деревце, поддерживаемое и лелеемое, познает привилегии молодой матери, а плоды избегут общей судьбы. Они кичатся своим первородством на краю дубового буфета и лишь с приходом Рождества загорелая рука отца покатит их по скатерти в сторону взволнованной ребятни.
Уместно было бы упомянуть о крыжовнике и смородине, не забыв ни клубники, ни хрусткой кольраби, но тогда трактат наш свернул бы с указанного пути, и, начав писать о похищении плодов, мы закончили бы на содовой воде с малиновым сиропом, которую так любят поляки в каникулярную пору.

Когда и в каком количестве отправляться за фруктами?
Вергилиево «Ibat ... tacitae per amica silentia lunae»*, одно из редких упоминаний о походах за плодами, переданных нам латинской поэзией, содержит исчерпывающий ответ. Правда, мы догадываемся, что у Вергилия речь шла о золотых гранатах, потрескавшихся в кровь от переизбытка лета; тем не менее, в этой цитате, как в линзе, сведен опыт Апеннинского полуострова. Итак, ночью. Ночью, когда летучие мыши настигают тяжелых, веретенообразных ночных бабочек, упившихся допьяна ароматной водкой из резеды. Когда пшеница трещит от сухости, и то там, то сям кометой взрывается колос.
Идти нужно вдвоем, втроем, не толпой. Но только не одному. Ведь надо, чтобы кто-то был рядом, чтобы темнота, отворяемая идущим во главе, тут же не закрывалась бы, чтоб не обрушивалась на спину покровом страха. Нет игры прекраснее. Где-то закрываются двери, еще где-то гаснет окно. Тишина, и достаточно поднять руку, чтобы раскрошить в пальцах ночь, словно ароматную еловую веточку.
Рассмотрим как пример классическую команду из троих участников*. Вопроса о заборах я уже касался выше, здесь лишь добавлю, что один из любителей ночного плода, в принципе, остается у прохода, проделанного в ограждении. Я пишу «в принципе», поскольку, по мере уменьшения опасности, он тоже может присоединиться к двум собратьям, орудующим внутри. Поначалу, однако же, надлежит ему быть начеку у лаза, следя, например, чтобы шаги, доносящиеся с мостков, не слишком приближались, и чтобы, в случае появления луны, было кому просвистеть отступление.

Психологическо-моральный профиль предприятия
Сама работа приносит радостей без числа. Я постараюсь упомянуть их поочередно, ведь мы дошли до места, где почти в каждом слове обобщен какой-то весомый фрагмент описываемого опыта. Итак, первым удовольствием является беспокойство. Опасение, что может что-то случиться. Что дом осветится семью окнами, как в день Зосиной свадьбы, а забор вдруг ощетинится колючей проволокой. Что в момент, когда ноги любителя плодов оттолкнутся от земли, поднимаясь по ступеням склонившейся по-верблюжьи яблони, подбежит ОН, садовник — и тогда не останется ничего иного, как только лезть, всё выше и выше…
Не будем забывать о том, что до сих пор экспедиция происходила в горизонтальной плоскости. Теперь выполняется вторая, перпендикулярная часть: восхождение. Босые ступни находят (подчеркиваю, находят, а не встречают) опоры вырастающих из ствола сучьев. Любитель плодов нагнетает свое беспокойство и оттягивает жест срывания. Под беседкой летней ночи, опирающейся с одной стороны на город, а с другой на темную спину леса, он тревожно радуется при мысли о преодоленной высоте и всё сознательнее подготавливает руку к жесту, о котором знал с самого начала. Он минует последний потолок листвы, и частичка тепла вдруг весело касается его щеки. Левой рукой он прикрепляет тело к мачте, а правой кружит над пропастью, нащупывая тот источник, откуда пульсирует безмятежность. Ему без труда попадается плод, величественный в своей наготе.
Солнце давно уже закатилось за Красное море, но верхние яблоки еще сохраняют жар его лучей. Рука, стряхнув негу задумчивости, определяет форму плодов, фиксирует взаимные отдаленности планет и углы наклона. После чего, ухватив одну из них, медленно поворачивает вокруг оси этот детский мирок, будто желая улучшить положение оного прелестного созвездия. И так по три раза, с пиететом.
Здесь я заканчиваю описание одного из удовольствий: беспокойства. С момента овладения плодом кривая вдохновения резко идет вниз. Спускаясь с яблони, любитель несет за пазухой уже просто яблоки. Сморщенные черешки, служащие продолжением хвостиков, царапают загорелую мальчишескую кожу. Место беспокойства занимает гордость, гордость, знакомая охотникам, возвращающимся с болот с ягдташем, который украшен благородно переливающимися тушками чирков. Чувство гордости, однако, не проявляется в чистом виде. Первоначальное беспокойство компенсируется теперь несерьезной дерзостью и стремлением к риску. Возвращение на землю выглядит грубым и шумным соскоком, лишенным всякой, ну просто всякой, метафизической подкладки. Я пишу об этом, ибо хотел бы, дабы мои замечания повлияли на всё новые поколения мальчишек, топающих босиком по нашей прекрасной польской земле.
Теперь юнец шагает напрямик, хотя прежде его радовали тропки из гладко утоптанной глины; давит хрупкие, сонно раскинувшиеся листья капусты и жалеет, что садовник не видит его триумфа. Ему хочется, чтобы о его деянии было немедленно объявлено, чтобы другие оценили его важность и исключительность. К сожалению, это тщеславие является одним из удовольствий. Нам больно писать об этом, однако мы хотим, чтобы настоящий трактат содержал всю правду. Может быть, среди обучающихся нашему искусству найдутся такие, что смогут достойно завершить поход за плодом? Всем сердцем желаем им этого. Пусть они будут мужественнее нас…
Несмотря на это, обладатель плода с верхушки дерева — идеалист. Даже стремление к славе, представляющее собой жажду, пожирающую, подобно пристрастию к спиртному или игре в карты до утра, остается в сфере мысли, не принося, собственно говоря, никакой материальной выгоды.
Вот команда из трех человек, которую я взял в качестве примера для приведенных выше рассуждений, расселась на поручнях мостков. Ноги свешены к шумящему потоку. Плоды переходят из рук в руки, взвешиваемые на ладони и обнюхиваемые до одурения. Шепот, иногда детские смешки — и наконец, один за другим, хруст разгрызаемых волчьими зубами плодов. Яблоки никто не доедает. Насыщение наступило прежде и имело иную природу. Несколько укусов — это, скорее, еще одно насилие, учиненное над плодом. Это животный, человеческий символ обладания. Вот и весь рассказ.
Ученик, читая этот трактат, обдумай каждый его абзац; проследи его геометрию и астрономический аспект. Промерь расстояние, отделяющее первую дрожь желания от жеста исполнения. Вся человеческая природа стоит лагерем между этими часами.

Приложение
В ответ на открытое письмо любителей конопляного семени, тыквенных и подсолнечных семечек.
Меня ожидала большая честь и, что уж скрывать, сюрприз, поскольку фрагмент приведенного выше трактата, опубликованный в одной их приходских газет, вызвал сильный резонанс среди юных читателей; вдобавок, с утра мне принесли несколько писем. Итак, для моих читателей, с авторской мыслью о них, веря, что пожелают они многочисленными подписками существенно помочь моей работе, пишу я следующее.

О похищении подсолнухов
Лингвистика всего мира отдает должное этому удивительному, возносящемуся над другими, растению. Helianthemum, Corona solis, вот королевская родословная, коей достойная и нарядная наружность подсолнечника соответствует как нельзя более точно. Говорят, когда-то, в языческих процессиях, в пору борьбы дня с ночью, девушки, одетые в белое, несли над головами круглые соты подсолнечника, еще гудящие пчелами и шмелями. Почитаемое таким образом солнце лило свои щедрые лучи не так, как сегодня. Церковь заменила эту церемонию процессией Божьего Тела, а божественные растения свечами…
Но оставим историю, хотя, просматривая рукописные хроники, можно многое открыть, о многим задуматься…
У самого растения зачаток скромный, серо-буро-белый. Угловатое семя люди сажают для детей и птиц. И вот на узкой полоске, чаще всего у забора, появляются на свет два беспомощных и толстых первых листа. Вырастая, они стараются не мешать дородной хозяюшке, суетящейся вокруг косматой моркови, либо же щиплющей молоденький укроп для похлебки.
В молодых подсолнухах есть что-то от подростков. Длинные они и шершавые. Но доброжелательный глаз без труда заметит цветочную почку, предвещающую собой округлую поляну, с которой один за другим будут взлетать мохнатые вертолеты, уносящие нектар на переработку.
Лето в жизни нашего растения — это одно большое раскрывание всё сильнее озаряемого солнцем глаза. Временами синица усядется с краю подсолнечного цвета и — как ни в чем не бывало — клюнет разок-другой. Садовник, с утра инспектируя отдохнувшие грядки, перекрестит диск, отламывая крайние цветки. Тогда открывается серая мостовая из зерен, расстеленных во всех направлениях, словно магический узор.
Тем временем, листья выцвели. Последние огурцы нашли спасение в больших резервуарах. Остался подсолнечник. Одиночество растения, согнутого зрелой осенью, может тронуть любителей природы, но если вести речь о нашей точке зрения, скажем себе коротко: момент настал.
Время суток? Такое же, как с плодами. Количество участников? Не имеет значения. Но это еще не всё. Ведь недостаточно подойти к подсолнечному дереву, нужно знать как. А способ прост, как отче наш. Воткни два пальца, большой и указательный, в толстый, ватный воротник растения. Оторви диск. И ни взгляда на бестолково торчащий стебель; зато беги, беги что есть сил с огромным колесом подмышкой, как если бы сидящие где-то в темноте друзья тщетно высматривали утреннюю зарю.
Подсолнух — это совершеннейшая из плоских фигур. Его следует делить на четверых. В наше время он стал почти наркотическим лакомством гимназисток, читающих Пруста, и ценным блюдом для нервов футбольных болельщиков.
Но в заурядности дня большого города, Бога ради, не забудем же о его божественной, с алтарей инков, родословной.
Подсолнух, «Soleil cou coupé»*.

ТРАКТАТ ВТОРОЙ
О РАЗВЕДЕНИИ ОГНЯ, ТАКЖЕ СНАБЖЕННЫЙ ПРИЛОЖЕНИЕМ


Бывает, что, идя через луг, стоящий густой травой, заденешь ногой о невидимое препятствие. Если шаг твой неспешен (а таким он и должен быть), ты раздвинешь тенистые стебли, чтобы увидеть, что же тебя задержало. Может быть, ты даже встанешь на одно колено и, отвалив камень, заметишь жуков, пробегающих мимо своих панцирей, дождевых червей, ослепленных дневным светом, а то и муравейник, где хозяйственное насекомое переносит с места на место таинственные белые дирижабли.
Одним словом, если вытащить за скобки красочные подробности, мы в результате получим простую мысль, которую народ наш лапидарно выразил словами: коготок увяз, всей птичке пропасть. Так было и с настоящей штудией об искусстве разведения огня. Прочитав немало трудов с рассуждениями о его природе, а прежде всего, основательный труд Башляра и не менее смелую брошюру маркизы де Шатле, я и на этот раз обратился к собственной практике.
Мои средневековые предшественники изучали высокие законы огня и пытались замкнуть в золотой дефиниции его вакхическую природу. Мельчайшую искорку подвергали они доскональным исследованиям. Однако лишь XVIII век сумел глубже вникнуть в суть рубиновой стихии; опыты уже упомянутой маркизы являются главнейшим доказательством этого. Еще до нее серьезные ученые доказали, что свет месяца, даже собранный в увеличительном стекле, не обжигает — но отважная маркиза сделала следующий шаг. «Я собственноручно погрузила, — пишет она в своем труде*, — горсть светлячков в очень холодную воду, что, однако, не погасило и не остудило их огня». Эти опыты, несомненно, любопытные, всё же не до конца прояснили жгучие проблемы, хотя бы по той причине, что светляков (вслед за Бюффоном) мы сочли не насекомыми, а июньской стадией между изумрудным вирусом папоротника и живым огнем.

Огонь соединяет землю с небом
Не будь огня, мы ни в коей мере не смогли бы договориться с небом. Честно добавим, что именно небо показало нам этот огневой приём в момент, когда проворный Херувим превратил сухой тополь в яркий жар, к радости промерзших до костей Прародителей. С того времени небесные сферы разбухли подобно шару от бесконечных огней наших. И, может быть, этим можно объяснить оное странное расширение космического здания, уподобленного нами синему в золотые полоски монгольфьеру. Вот так человек поддерживает небесный свод негасимыми огнями. Они же составляют и физическое крыло душ, направляющихся в сторону чудесного сада.

В мудрых руках огонь работает
Мы видели в здешнем королевском музее античное стекло, древнегреческое и халдейское. Восхищались искусностью этих сосудов и мягкостью того огня. Он, который лишь рвет, разрушает и опустошает — в руках благоразумных стеклодувов сотворил пречудные вазы и флаконы.
Сегодня чешские мастера славятся изготовлением оных прозрачных изысков. Такое всё это тонкое и хрупкое, что страшно взять в руки. Иней, а не хрусталь!

Он везде
Удивляет вездесущность огня. Благодаря процитированным уже трудам, мы знаем, что его можно найти во всём — и в малом, и в большом. Содержат его: золото и уксус, волосы и мрамор, а также вода и олений рог. До Второй мировой войны восьмилетний Тадеуш Б. клялся, что у него в комоде есть солнце. Отец, мол, закрыл его в тот момент, когда оно, утреннее, задержалось в зеркале. Мы отдаем себе отчет в том, что слабая научная подготовка, которой мы тогда располагали, частично снижает ценность приведенного свидетельства.
Зато нам хорошо помнится другой случай. Дело было уже после первых заморозков. На улицу, заполненную лавками, в которых покачивались подвешенные попарно юфтевые сапоги, выбежал мальчик с пылавшим на ветру, всё сильнее красневшим, листком дикого винограда. ГОРОД БЫЛ ДЕРЕВЯННЫМ. Но взрослые как-то не опасались пожара. Зато мы набросились на безумца и, утопив в ручье этот лист, предотвратили несчастье. Это один пример.
Я знаю также, что букеты желтых одуванчиков, если держать их в обеих руках, давали право ездить поздно вечером и сигналить.
Поедая свежие булочки-кайзерки, смакуя темное говяжье жаркое, нашпигованное сальцем, или грызя хрустящие картофельные хлопья, мы едим огонь. Поедаем символ его мистического общения с пшеницей, картошкой и мясом.
Этот последний огонь зовется домашним. Чтобы он был хорошим, советуют топить буковыми поленьями. Дешевле всего их купишь, взяв целую поленницу. Только эти дрова, после того как расколешь их и обдерешь кору, не клади сразу в печь. Пусть просушатся где-нибудь на открытом месте, где ветер и солнце, лучше всего у стены. Если потребуется, выйдешь из кухни и легко принесешь на руках — да и ночью услышишь, если вору вздумается полезть за поленьями. Между этих поленьев вставь грушевые либо яблоневые дрова, от деревьев, побитых морозом — и вокруг дома будет стоять аромат.
Два рецепта, которые я сообщаю, могут пригодиться всем, но особенно скаутам, любителям гребного спорта и еще молодоженам. Они помогут им обратиться к древнейшим традициям человека, почти забытым в век калориферов и мазута.
Студентов игнистики (лично я предпочел бы «агнистики»), желающих ознакомиться с любопытным документом, отсылаю к приложению в конце настоящего трактата.

Огонь в поле при картофелекопании
Этот костер лучше всего удается под вечер. Есть такие, что пробуют и днем, но это не огонь, ведь его не видно. Разве что подбросить мокрого, тогда дымит. Но это тоже не огонь. Итак, выбери прохладный, но сухой вечер и действуй так. Подбеги к знакомому окну и свистни. Потом вдвоем бегите еще к одному окну и посвистите. Ведь, как я уже писал в другом месте, такие вещи лучше всего предпринимать втроем. Теперь осталось только выбрать поле. Подойдет такое, с которого уже вывезли картошку, и осталась лишь ботва. Также неплохо, если хозяин живет далеко. Пока еще видно, обеги другие участки. Это пригодится.
Начать с пляски в том месте, где будет разведен огонь. Бить пятками, пока мягкая земля не заблестит, как на току. Но не садиться. Вырвать, насколько это возможно, ботву и обложить ею оное место. Теперь всю нежность направить на горстку сухих листьев, либо перехваченный в осеннем полете клочок старой газеты. Говорить шепотом и избегать резких движений, чтобы это удалось. Аккуратно класть стебель за стеблем, избегая, как воды, полыни, которая страшно шипит и по-жабьи плюется. Подожги это. Все вы должны встать на колени и заслонять от ветра, даже если он едва дует. Только когда пламя брызнет сквозь дым, подкладывать, но внимательно следить, чтобы рука легко клала топливо, в противном случае сменить руку. Уже можно говорить вслух. Лишь теперь это огонь. Тем не менее, проверь, поднимается ли он вверх, ведь так определила его первичный характер Флорентийская академия во времена, когда отцы наши обретали там знания. Он должен охотно подниматься кверху, фыркая, словно гнедая, почуявшая фураж.

Бесполезные советы
Здесь, что бы я тебе ни присоветовал, знаю, что делать ты будешь одно, а именно пляски, крики и озорные прыжки через огонь. Прыгай себе, покрикивай, ведь без этого не бывает настоящего костра, и помни, что огню причитается с тебя дань в виде опаленных бровей и ресниц. Случается, что приблизятся девчонки. Не подпускай их слишком близко. Они должны стоять вместе, обнявшись за талии, и смотреть. Тогда подкинь стеблей, а когда займется, прыгай дальше, извлекая с каждым прыжком клубы дыма и поднимая из костра трескучие снопы искр.
Потом схвати какой-нибудь стебель потолще, с красным концом, и подбеги к девчонкам. Испуганного визгу будет вдосталь. Но дольше побыть там им не дадут мамаши.
Теперь время печь картошку. Бегом на поле, где ее еще не выкопали. Пригнись к борозде и запусти руку под бугорок. Нащупай те, что покрупнее, и в карман. Если попадутся под руку бобы или фасоль, сорви немного. Они хорошо пекутся. Теперь разгреби угли, посчитай и положи картофелины. И пусть все знают количество. Такой уж обычай. Теперь можно рассказывать. Лучше всего, о том, как рождаются дети; но можно просто смотреть на огонь, как он поднимается в ночи, как пытается зажечь темноту и как опадает назад.
Сидеть нужно кружком, всегда лицом к огню. Картошку есть вместе с черной кожицей, обжигаясь и ни за что на свете не обтирая испачканные губы. Не нужно, чтобы приходили взрослые, ведь они сразу велят петь «Разве не жаль тебе, горец» и другие грустные песни. Огонь тушить землей, а не по-другому, ибо это грех.

Как огонь над водой разводить
Кто хочет разжечь такой огонь, пусть вначале бросит в реку несколько удочек, украсив крючок лакомой приманкой: дикой черешней на ельца, червем на костюшку, усача и угря. И не забывать о свинцовом грузиле. Теперь ополосни руки и, ходя по каменистому берегу, то гляди, как течет вода, то собирай нанос; а это куски дерева и ветки, принесенные половодьем и отмытые постоянным трением о камень и песок. Если есть время, присматривайся к их округлостям, води пальцем по белым щечкам камней, которые, хоть и бесполезны, но содержат в себе много долгожданной, притягательной красоты. Потом найди плоский камень, тихо обмой водой, так, чтобы не спугнуть рыбу, и положи его ровно, но не дальше чем на шаг от кустов ивы (их должно быть два). Отыщи еще две каменные пластины, тоже вымой и поставь домиком над той, что уже лежит. Теперь нащипли самых тоненьких, сухих веточек и положи под этот домик. Легко сыщется и обрывок бумаги. Чиркни спичкой (но второй пусть заслоняет курткой), вот тебе и пламя. Пусть второй теперь поддерживает огонь, а ты бегом на берег и вытаскивай поочередно удочки. Если дело к дождю, то рыба хорошо клюет, и легко ловятся усачи. Не брезгуй и пескарем, но выпотроши его, посоли и повесь на живой ветке в щели каменного домика. Закоптится отлично. А угорь, вот это взаправду пир! С таким огнем дождю не совладать, только обожжется пузырями на камнях. А ты свяжи верхушки густого кустарника и усаживайся в этом шалаше на теплый песочек.
Мелкий дождичек зальет весь свет сизым холодом, а вас даже не найдет. Бывают такие пескари, что как закоптишь его, то жир по пальцам стекает. Можно и евреям продать, лучше всего в четверг или поутру в пятницу.

Приложение
Документ сей автор предлагает вниманию читателей, поскольку это первое подлинное свидетельство касательно купальных огней. Один заслуженный исследователь игнистики, первым пошедший в народ за знаниями, достоверно записал оное повествование участника ночи перед Иваном Купалой.
«Я, пастух Ясек, три года выгоняющий коней на тот луг, что за ольшаником, никогда еще не видал купального огня. Вечор мы не спали, а как у францисканцев за водой (за Саном, то бишь в Саноке, примечание автора) пробило двенадцать, мы побежали в лес. Темно было, хоть глаз выколи. Хвоя хлестала по роже, а папоротник до подмышек доходил. Рвали мы, рвали, а вдруг где цветок найдется, но без толку, и тут над головами: бж-ж-ж-ж-ж… Пчелы али мухи, думаю я про себя. А это туча светлячков, только фью-ю-ю-ю! — пронеслась у нас над головами. Густо летели, с тысячу их было. Хорошо, что мы головы наклонили, а то бы шапки занялись. Только хотели мы словом перекинуться, а они назад. Фью-ю-ю-ю!, и так пять раз. Вышли мы потом из зарослей, армяки от росы тяжелые, и воротились к огню. А было нас семеро, трое деревенских и четверо с усадьбы».


ТРАКТАТ ТРЕТИЙ
ОБ ИСКУССТВЕ ЛЕТАНИЯ


Труд сей, более, нежели какой-либо иной, предназначаю для самых младших друзей. Верю, что будет он им полезен в день, когда низкая, поросшая многими травами земля наскучит им; в день, когда, покинув дождевые лужи и речной песок, увидят они ДЕРЕВЬЯ И ПТИЦ.

О всевозможных полетах
Полетов есть столько, что и не сосчитать. Один поспешен и полон шума, как у куропаток, когда спугнешь их из борозды; иной у щеглов, медленный — то высокий, то низкий — как плохо натянутая на многих жердях бельевая веревка. О таком полете один нидерландский птицелов пишет: «Есть птицы, что волнистый слой воздуха среди прочих найти умеют. А дело это нелегкое».
Но из всех чудеснее, поверь мне, воздушная жизнь орлов и ястребов. Это я испытал в детстве, немалое счастье при том изведав. Так испробуй и ты, самый молодой мой читатель, это небесное, между землей и твердью, существование. Имей в виду, что время твое коротко, от бумажного кораблика и до первой любви. Потом от земли тебе уже не оторваться …

Лучшее время для полетов
Тут все светила орнитологии, а также знатоки воздушного парения сходятся до йоты. Ибо единственное время года предназначила для этого Природа, а именно осень. Именно в эту пору и ни в какую другую снимаются для долгого полета: гусь ржавого и белого пера и пугливый вальдшнеп, летящие в теплые края. В эту пору сама Природа зовет нас в полет, развешивая в сухом и прохладном воздухе длинные седые нити, представляющие собой ничто иное как первую молекулу летучего вещества. Наша деревенщина прозвала эту щекочущую пряжу «бабьим летом», что является обыкновенным вымыслом. Также и листья цвета старого золота, летящие по ветру, указывают на оную пору летания. Но разумнее всего поступают: семя одуванчика и плод клена. Они позволяют ветру нести себя по небу так долго, пока не углядят какой-нибудь благоприятной почвы; тогда они опускаются, вращаясь, как если бы лежащая на краю небес в белых пальцах прялка скручивала вертикальную ось их полета. Вот с них-то мы и возьмем пример.

Но будь осторожен
Прежде всего я скажу тебе кое-что. Ты должен быть честен с воздушной стихией. Не применяй никакого коварства и никаких хитростей. Потому как был один такой, что перемудрил и упал в море. Это давняя история. Но я помню другого, что вышел на стерню с огромным воздушным змеем, спугнул его под тучи, а сам, потягивая за веревку, то вел эту махину к земле, то вновь давал ей призрачную свободу; и без конца терзал ее той конопляной веревкой. Пока не унесло его и не потащило за Сан и за дремучие леса. Были при этом: колесник Филипчак и один такой переписчик из суда — но можешь поверить мне и без их свидетельства.

Полет
Итак, выйди на какой-нибудь берег, либо на крутой пригорок, но когда самый сильный ветер. Стань наверху, возьми в горсти полы расстегнутой куртки и позволь идущему из долины порыву ударить в тебя дважды, а лучше трижды. Тогда ты можешь положиться на ветер. Он удержит тебя, не бойся. Оттолкнись, и полетишь, паря к долине, лишившись дыхания и памяти. Лишь внизу остановишься ты в радостной усталости. Может быть, даже птичье перо найдешь в волосах, кто знает. Старшие, как обычно, не поверят. Будут строить разные инсинуации. Прости им, ведь они словно каплун, завидующий голубям.

Другой полет
Припомни то, что я уже говорил о летучем семени клена и выведи из этого мораль. Впрочем, скажу тебе. Нужно постепенно снижаться. Это спокойный полет, и тем он отличается от первого. Выбери себе (но не в одиночку) какое-нибудь дерево, растущее в саду. Земля под ним должна быть мягкой, отлично подойдет грядка с салатом или огурцами. Ведь тогда она пышная, как пух. Поплюй на ладони и давай на дерево! Уже наступив на ветку, попробуй ее ногой, крепкая ли, немного раскачай ее — а как почувствуешь, что раскачался выше некуда, обопрись на бездну. Даже руки в стороны не растопыривай, а какой смысл? А когда уже будешь приближаться к земле, помни о том, чтобы приземлиться на пальцы, согнув при этом колени. И тотчас же назад, к дереву: ведь так летать, это всё равно, что для взрослых пить вишнёвку — после первой сразу вторая — иначе не ощутишь вкуса пространства.
О высоте ветки не пишу. Ведь у тебя нет ни счета, ни меры для своей смелости. А верный друг пусть летает с тобой, потому как немудрено и лодыжку вывихнуть. Тогда помощь будет кстати. Добавлю, что вместо дерева ты можешь выбрать крышу какого-нибудь сарая, тоже неплохо. Если ветрено, то летишь дольше.

Когда и как обустраивать гнездо
Раз уж ты испытаешь полеты и хорошо освоишься в этом упражнении, советую тебе: поселись на дереве. Ведь летание служило тому, чтобы перестал ты тосковать по земле и полюбил это зыбкое повисание в пустоте.
Есть липы, половиной ветвей свесившиеся над водой. Там высмотри разветвление сучьев, натаскай туда гибкой лозы и не забудь выложить закругление сеном. И заживи там. А когда наступит конец июня либо начало июля, услышишь великий шум. Отвори дерево, ибо это пчелы и всякий перепончатокрылый сброд, прибывший на медосбор. Сытое урчание будет над тобой и вокруг тебя, а когда голос матери позовет тебя на обед — сына будет не узнать. Столько золотистой пыльцы, столько невидимых гитар и мандолин принесешь ты на себе, недовольный, но счастливый.
Можно и выгоду извлечь. В холщовую сумку нарви липового цвета; пригодится в зимнюю пору. Возьмет мать сухой букетик и заварит кипятком, да впустит в отвар ложку засахаренного меда. Нипочем тогда тебе морозная крупа, секущая по стеклам, нипочем свист ветра под крышей. Ты король. Только не забывай в такое время о синицах. Залей конопляное семя топленым салом и повесь на жердочке от фасоли. Будут птахи садиться и вертеть головками, как дурачки, то туда, то сюда. А в избе пусть потрескивает огонь из буковых поленьев.

Иной воздушный путь
Отыщи гору, усыпанную стройными деревьями. Выбери там себе десятка полтора деревьев, чьи кроны дрожащим серебром цепляются одна за другую. Говорю тебе, нет баловства радостнее, чем перелетать с дерева на дерево. Помни только, чтобы в полете не стрелять глазами по сторонам. Пусть себе щурка кивает красной головой, пусть там по земле скачет дикий кролик — не обращай на это внимания. Дыши глубоко, но неспешно. И следи только, чтобы не спутать направление и добраться до нужной ветки. Так ты можешь летать, когда сухо. После дождя кора затронута чуждым элементом и уже не столь благосклонна к твоим рукам. Если бы не голод, на землю можно было бы и не возвращаться.

Вопрос и ответ
А разве не лучше было бы смастерить какие-нибудь крылья, широкие и сильные, и выйти на них под ветер?
Никогда в жизни! Это, пожалуйста, оставь другим — тем, у кого нет юношеской гордости и веры. Тем, кто сторонится июньских гроз, раскрашенных синью молний, тем, кто не бегал нагишом под ливнем, принимая на плечи поток дождевой воды, пахнущей металлами.
Повторяю, коротко то время, в которое можешь ты испытать полеты, но зато необъятные небеса берут тебя на спину и носят над шелестящими травами. Только так, поверь мне, обучишься ты жажде великого.
А когда зима отряхнет твои деревья от обильной листвы, когда завалит снегами косогоры, над которыми ты пролетал, пора возвращаться домой. Там ждут верные друзья — книги. Они и расскажут тебе, как рыть пещеры, пахнущие корнями деревьев и холодной слюдой, как приручать самых диких шмелей; еще ты прочтешь в них, как правильно смешивать серу, селитру и уголь.
А когда-нибудь, в каком-нибудь завтра, ты передашь юной братии это высокое искусство летания. Так поступаю и я, и так будут поступать после меня. До тех пор, пока на этом свете есть дети и деревья.

ТРАКТАТ ЧЕТВЕРТЫЙ
О СМУГЛОЙ СВОБОДЕ
Как с нею можно встретиться
Дело это трудное, и в нем не имеется никаких правил; нужно лишь заметить, что месяцы май, июнь и июль наиболее этому благоприятствуют. Хотя немало людей утверждает, что, скорее, осенью, у вереска, можно ее повстречать, эту смуглую свободу.
Скажу тебе, читатель, одну вещь, ничего не утаивая. Здесь, как и везде, терпение с доверием способны на всё. Но помни и о доброте. Итак, выбери добрый месяц май. Выйди под вечер, когда мальчишки, вооружившись ивовыми веточками, ждут первого налета майских жуков. Выйди на дороги, где больше всего развилок, и смотри на запад, да глаз не заслоняй. После долгого ожидания, ручаюсь, заметишь ты кибитки, донесется до тебя звон колокольчиков и собачий лай. А как подъедут, крикни им: «Бог в помощь!». А май поблагодари за везение.

Об их занятиях
Умеют они многое. Камень толочь, котлы ковать, наигрывать на варгане и водить ученых медведей. Знают и как старым лошадям вернуть ушедшую молодость, а из-под седой шерсти вывести наверх вороную. Есть среди них золотоискатели, что, повиснув над карпатскими потоками, только и делают, что моют и моют ситами песок, расставив предварительно сторожей, чтобы глаз непосвященного не подглядел ни место, ни способ. Потом самородные золотые дробины, зашитые в узкие мешочки из козьей шкуры, продают они на Угорщину и далее, до самого Стамбула.
Но чаще всего встретишь среди них чародеев, обученных гаданию. Недоверие современного человека беспримерно, так что тем паче следует восхищаться их усилиями, которые нередко увенчиваются точным результатом. Автору настоящего трактата приятно признаться, что с раннего детства он придерживается гадания одной старой, высокой цыганки, которую мать угостила тарелкой ароматного грибного супа. Ведь это предсказание так точно прилегает к истории дней и дат, что отступить от него даже на шаг было бы равносильно несчастью.

Разные разности о них
Они удивляют различными свойствами, мужчины хитростью и благородным воображением, а женщины красноречием и несравненной убедительностью. Никогда не видел ты, читатель, столько золотых зубов сразу. И стольких халатов, светло-кремовых и пурпурных, внутри которых, глубоко-преглубоко обитает смоляное тело цыганки.
Или такое. Сидит себе их темнокожая девица и косы заплетает, но раз за разом отщипнет полоску дыма над огнем и вплетет промеж волос. Говорят, что если какого парня хлестнет она такой косой по лицу, то конец; он уже раб, прислужник смуглянки-госпожи, а не мужчина.

Их природа
Она странная. Может, это и правда, что в давние времена колесили они в кибитках по индийскому краю, а потом откуда-то от Mare Nostrum*перекочевали к нам, на холодный Septentrion*.
С незапамятных времен домашняя птица — их главная пища. Ловцы они заядлые, но у оседлого населения как-то не находят понимания. Преследуемые законом, установленным людьми glebae adscripti*, они всё реже охотятся в сельской местности. Также не удивительно, что единственное животное, на которого они выходят вооруженными, сообща либо в одиночку — это еж. Облепленного глиной, его можно запечь в золе. Они ждут, пока скорлупа сама не полопается от жара, и тогда легко вынимают из нее розовенькое, в форме огромного пасхального яйца, жаркое.

Об их необыкновенном языке
Но самая необычайная из всех странностей — это их язык. Накопили они себе разных слов еще со времен оной индийской родины — и нынче речь эту своим умом не разберешь, такая она корнистая, запутанная и шумная.
Терпеливо работал над их лингвой Ежи наш Фицовский*, известный цыгановед и многократный доктор honoris causa кланов Кельдерари и Ловари. И сегодня, благодаря нему, самый темный пергамент вразумительным стал. Из его ученых книг беру я и формулу заклятия, дабы ты, читатель, содрогнулся, повторяя за мной:
«…Сыр ме сом банго — нек ман девел марел, пхагирел, шучкирел; те хациола до момели пре мро гробо. Те явел цудо ке трин дывес, ке трин чхона, ке трин берш».
Или в переложении: «…Если я лжец — пусть Бог меня бьет, ломает, сушит; пусть горит эта свеча на моей могиле. Пусть свершится чудо через три дня, через три месяца, через три года».
«Нек ман девел марел, пхагирел, шучкирел». Жуть забирает, и мурашки бегут по спине — столько в этих словах чертей, плещущих смолой.

Автор трактата видел их священную гору в городе,
что зовется Гранадой
Город, хоть правит в нем теперь испанец, утвердивший кресты на месте полумесяцев, это жемчужина Арабистана. Из Альгамбры струится вода по лебединому мрамору, а в садах Халифов медленно, час за часом, опадает искрящийся фонтан. Здесь лишь путешественник поднимает чело и водит глазами. Но жизни здесь не найдешь.
Жизнь есть на Sacro Monte*. Тоже гора над городом, а в ней до восхода солнца живут люди, выдолбив пещеру, словно береговые ласточки. Это гитанос, по-нашему цыгане. Женщины их и дочери танцуют так, словно на землю сошел священный змей. В этой горе находится чрево, в котором танец страсти и жестокий ритм берут свое спрыснутое вином начало. Но это не наши цыгане, по-польски они не понимают.

Заключение трактата
Давно это было, так давно, что только дети помнят те годы, поскольку лишились тогда родителей своих. Взрослые уже забыли.
Вооруженные люди-нелюди сказали тогда, что начнут новое тысячелетие, а натворили вокруг себя лишь новой крови, да новых пепелищ. Они-то и остановили цыганские таборы, забрав у них всё имущество, золото, серебро и мирру. Потом загнали их на поле мора, где под стражей принужден был умирать цыганский народ. Тех, что не упали, а стояли прямо, валили силой и сжигали их тела в огромных печах.
Но уже не помнят этого взрослые. Лишь дети помнят те годы, потому что лишились тогда родителей своих.
Те, что спаслись, вернулись на дороги, по которым столетиями катятся их кибитки, чтобы мы могли верить, что не умерла оная смуглая свобода.
И сохрани это в памяти, дабы детям, когда наступит их майское время, показать развилку дорог.


DE ARTE POETICA*
ТРАКТАТ ПЯТЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ


Среди главнейших благодеяний, которые можешь ты получить от Природы, наряду с ароматом оттепели и солнечной погодой в день вручения аттестатов — поэзия, скажу я тебе, приятнейшая из всех. Доверься ей, и поведет она тебя по жизни, словно мать, тем более, если ты поляк.
Влача свое существование в ста милях от берега, услышишь ты с ее страниц щедрое дерево, что шумной прохладой облекало твою отчизну.
Итак, незамедлительно читайте настоящую штудию, в первую очередь, вы, родители, ибо ars poetica есть ars vitae*13, а вам самой Природою поручено провести первый урок.

Важные части вышеназванного искусства
Знай, однако же, о том, что труд сей требует незаурядной учености, да и забот немалых. Много в нем частей, но вначале познакомлю тебя с ночной и дневной.

О первой из них
Ночь — плодородная почва, из которой мудро всходит всё дневное. Только послушай. Выйдешь перед рассветом в бор и легко наберешь корзинку крепких боровиков. Откуда они? Ведь вчера их там не было. Этого тебе никто не скажет.
Ночью охотнее всего отлетают дикие птицы, и с удовольствием идет первый снег. Не говоря уже о любовных делах. Но об этом ты не рассказывай детям слишком рано, разве только то, что ночь этому очень радуется.
Так что проследи, чтобы дитя твое не страшилось мрака, а напротив, любило темноту. Приучай его к тому, начиная с сумерек. Это час, когда высокая и седая женщина начинает протирать льняной тряпочкой стеклышко керосиновой лампы. Вот самый верный признак. В такую пору вели ребенку сходить в другую комнату за коробочкой с пуговицами. А как принесет, отдай ему, пусть играет ими и раскладывает на столе отдельно роговые, отдельно перламутровые.
Летом, когда разрастается ночная фиалка, почти достигая бровей, бери ребенка за руку и веди в сад. Здесь пиликанье кузнечиков, как будто сынок скрипичного мастера, бегая по отцовской мастерской, то тут, то там касается маленьким пальчиком отцовских инструментов. Обрати внимание также на то, чтобы не удерживать постоянно детский взгляд на далекой небесной тверди. Покажи ему и ту совсем невысокую ночь, по которой прямо над головами парит филин, ибо, увидев такое, испытает он большую радость.
Есть и другая ночь, когда подкованные сапоги хрустят по гладкому насту. Пусть в такой час вынесет он поющим на его пороге колядки десять грошей, а ежели их немного, то по горячему сочню. Когда ему пойдет уже десятый год, разреши, пусть вместе с другими, толпой, идет в сыплющийся снег петь колядки — ведь только тогда, только тогда, говорю тебе, можно поверить, что Бог родится, а ночь темнеет.
В сны его не лезь и с утра о них не выпытывай. Ведь позднее детство и ранняя юность, словно лютик, выглядывают из темной трясины ночи золотой улыбкой.

Часть вторая, то есть дневная
Здесь научи его дню, ибо он святее, чем отче наш. Но пусть продолжает любить и ночь; радости ему хватит на обоих.
Когда это делать? Лучше всего с утра, когда проснется. Дай ему тогда пухлую грушу, упавшую ночью, а при первых заморозках вынь из лужи льдинку и положи ему в ладошки. Озорно раскрошится она на множество зеркалец и будет весело таять и капать.
Можно и малыша-кролика отлучить на миг от матери и положить дитяти на руки — но с этим проще, когда живешь за городом или где-нибудь в деревне.
Словом, разбуди несколько раз дитя свое так, как я советую, и увидишь, полюбит он день и всё, что в нем есть: жеребенка, хрупающего белым сахаром, старые-престарые ели, да и языческие, полные гор и зеленых долин, майские богослужения.

О путешествиях и далеких походах
Многие авторы до меня писывали уже об их важности, прославляя пользу, приносимую ими телу и душе. Да только в трудах этих речь идет лишь о взрослых путешественниках, а детский возраст, наиболее предприимчивый и бродячий из всех, был совершенно опущен.
Поэтому автор настоящих трактатов хочет положить начало огромной хронике путешествий и паломничества детской мелюзги, которая переняла у шляхетского сословия дерзость и национальную фантазию и всё это славно культивирует.
А ты, милостивый воспитатель, читай мои труды самым младшим адептам, чтобы с мыслями о них впадали они в крепкий сон.

Поход за плодами боров наших
Нужна большая река. И чтобы подмывала она горы пенистыми извивами. Иначе будешь идти до бора в скуке и без приключений. А дорога должна грозить опасностями и изобиловать затаенными страхами. Поэтому тебе еще нужно подыскать храбрых попутчиков.
Советую пору бабьего лета, и по многим причинам. Primo*, в это время меньше всего вод течет по дну реки, ибо мудрая Природа как будто заперла их все в чулане, чтобы с приходом ноября проливными дождями омыть запекшуюся землю. Secundo*, в бору что должно было поспеть, уже поспело. Дуб сбрасывает линялый желудь, бук — румяные орешки, а от зрелых листьев кругом львино и даже леопардово.
Так что выходите вшестером, и чтобы хороший был вожак, такой, что тропинки даже в потемках распознает. Помни о холщовых мешочках, на два отделения, затягиваемых одним шнурком. Туда горбушку хлеба возьмешь, а обратно принесешь буковых орешков да можжевеловых семян.
Хорошо будет выйти после обеда. Идти прямо к лесу, пока река не ляжет вам преградой на тропинку и не задержит полное куража шествие. Тогда пусть ваш вожак пустит плоский камушек по реке, обозначив таким образом направление переправы. Потом пусть, снявши обувь, пойдет вброд и беспрестанно ударяет о дно какой-нибудь палкой — а вы за ним. Правую руку подай назад товарищу, а левую другому, тому, что перед тобой, потому что одиночку может повалить течением. Брод бродом, но вода уже прохладная.

Какой бор искать
Выбери такой, где большое разнообразие деревьев и кустарников. Пусть дубрава мешается с буковым лесом, да и калина с дикой черешней пусть попадаются. Как окажешься среди деревьев, перекрестись потихоньку, ведь в чаще всякое может приключиться.
Один знакомый молочник по сей день носит шрам, так его пырнул злобный кабан, когда он после дня святого Андрея шел с бидоном в город. Так что примечай всё чутко, ведь кто знает, не напишешь ли когда-нибудь ты какой-либо трактат ради пользы братьев твоих, обжигающих об асфальт босые славянские ступни.
Держи также в памяти, чтобы ног от земли не отрывать, а шуршать ими, бредя по сыпучей листве, ведь нет усталости приятнее этой. А когда замедлишь шаг, чтобы отдохнуть, чтобы прилечь на лесную подстилку, то и не различишь, где ты, а где пустеющий бор.
И еще одно скажу тебе. Полюбишь ты эту землю, остывающую к зиме, и эту пору, когда два времени года обручаются выцветшим листом да снегом. Так же, как молодые кольцом, в коем изумруд.

Какая польза
Есть такие, которые всегда про пользу спросят. Для них имей готовый ответ. Потряси мешками, в которых захрустят буковые орешки и желуди; а матушке, готовящей ужин, высыпи на плиту можжевеловых шариков. Наполнишь всю кухню таким ароматом, будто на вечерне у францисканцев.
А когда-нибудь, когда в далеком городе придется тебе подать сигнал тревоги, поверь мне — весь тот бор преданно станет в строй. Положись на него, и остановишь тысячу бетонных городов, наступающих на тебя. Такова сила той земли.

Настоящего трактата и всей книги заключение
А где же оное ars poetica, счастливо углубиться в которое советовал ты мне? — спросишь ты, юный брат мой.
В пяти книгах сих даю я тебе очерк оного знания, кропотливо добываемого год за годом и до сих пор не добытого. Приступай к нему по-своему. Ведь иным будет мир рождения и детства твоего. Лишь мудрое вращение тверди, да омовение земли в каждую новую весну останутся теми же на все времена.
Кроткой мыслью склоняйся над сим предметом. Следи за его жизнью, начиная от частичек гравия и заканчивая пихтами в пуще, что колышутся в Карпатах от юга до севера.
Поверь мне, поступая так, дождешься ты дня, в который возжаждешь слова. Единственного, ибо твоего.
Тогда возьмешь ты лист бумаги и, развернув его на черешневом столе, напишешь сверху: лыжник. Потом, не спеша, наклони этот лист к себе. Ярким снегом зашумит вниз, ручьем инея обрызгает тебя, вспашет высокую борозду телемарком* и удивленное перо твое обдаст зимним холодом — ПУЛЬСИРУЮЩЕЕ ГОРНЫМ ВОЗДУХОМ СЛОВО.

FINIS

Перевод Владимира Окуня