Новая Польша 12/2016

Фама

Перевод Ирины Адельгейм

21 мая 1952 года в 10 часов и 23 минуты утра статуя Фамы из Варшавского замка, стоявшая теперь в холле Национального музея, протрубила трижды. В это мгновение вблизи статуи находилось четыре человека: Франтишек Посаг, вахтер, пятидесяти четырех лет от роду, профессор Станислав Вольский, почтенный искусствовед, семидесяти шести лет, Тосек Тралька по прозвищу «Геркулес», студент театрального института, девятнадцати лет, а также панна Холлендер, композиторша, сорока двух лет. Посаг, спускаясь с верхнего этажа вниз, в уборную, оказался ближе всех к фигуре, которая вела себя столь необычным образом, кроме того он явственно видел, как Фама шевельнула рукой, поднесла трубу к губам и издала пронзительный звук. Она повторила этот жест троекратно, что изумленный Франтишек наблюдал собственными глазами. Профессор находился в зале готики, склонившись над алтарем со сценой Посещения Девы Марии; он писал работу о влиянии польской скульптуры Нижнего Поморья и Щецина на искусство Леонардо да Винчи, и как раз на этом алтаре — который, правда, происходил из Свентокшиских гор, но носил следы влияния Яна, придворного скульптора князя щецинского Казика, внука Казимира Великого — в значительной степени базировалась его концепция. Профессор, хоть и был полностью погружен в созерцание лежавшей в основе всей его аргументации нижней складки одеяния святой Елизаветы, тем не менее услышал странный, резкий, хоть и звучный голос трубы и резво, насколько позволял ему возраст, поспешил в холл, дабы определить источник необычной музыки. Он еще успел увидеть, как Фама в третий раз подносит трубу к устам; «услышанный вблизи» звук этого инструмента потряс его до глубины души. Тосек Тралька находился на втором этаже, то и дело бросая взгляды вниз, на дверь холла, поскольку ждал Басю Гурскую, которая училась в другом институте и пригласила его в музей на свидание к десяти часам с четвертью. Бася все не шла, Тосек выглядывал из-за балюстрады, но при этом ежеминутно пятился назад, опасаясь, как бы Бася не заметила его нетерпеливого ожидания и не вообразила себе невесть чего. Когда Фама затрубила, он сперва не понял, что происходит, и продолжал смотреть вниз. Лишь тихий возглас, вернее захлебнувшийся вздох, который издал вахтер, привлек наконец его внимание. Лишь тогда он взглянул на статую и обомлел. Панна Холлендер еще только входила в музей. Она также направлялась в зал готической скульптуры: радио заказало ей композицию, призванную доказать, что скульпторы-реалисты Нижней и Верхней Силезии, Нижнего и Верхнего Поморья, а в особенности Щецина, создавая свои алтари, изображали отнюдь не персонажей христианских легенд, а своих современников — крестьян и работников, которых ваяли в позах народных танцев того времени, танцев, разумеется, польских, однако не дошедших до наших дней и запечатленных исключительно в этих фигурах. Панна Холлендер в своих композициях должна была сии танцы воспроизвести, подчеркнув одновременно реализм средневекового польского искусства. Подобная задача была вполне по плечу нашей композиторше-реалистке, создательнице массовых песен, в том числе таких популярных, как «Обязательства», «Передовик и передовица», «Сердце Сокорского» и т.д. Несмотря на это, она вошла в музей в состоянии довольно глубокой задумчивости, взвешивая трудности предстоящей работы, а потому не обратила внимания на происходящее. От задумчивости ее пробудил звук трубы, возможно, она бы и на это не обратила внимания, однако ей показалось, что сигнал прозвучал фальшиво. Панна Холлендер, обладавшая абсолютным слухом, явственно услышала: до-диез, До-диез... ля-бемоль, ля-бемоль, ля-бемоль! Она вздрогнула от этих удручающих звуков, и тут снова: до-диез, До-диез... ля-бемоль, ля-бемоль, ля-бемоль! Тогда панна Холлендер подняла глаза и увидала, как статуя в третий раз подносит трубу к губам, а Посаг стоит перед ней и таращится вверх.
— Чего вы таращитесь? — воскликнула композиторша, — держите ее, давайте! Это же безобразие!
— Сами и держите, — философски вздохнул вахтер, когда отзвучало последнее «ля-бемоль».
К этому моменту уже все четверо свидетелей стояли перед невозмутимо покоящейся на постаменте статуей в стиле рококо.
— Это безобразие, — повторила панна Холлендер с чуть меньшим напором.
— Это нужно исследовать с научной точки зрения, — помолчав, заметил профессор.
— Сообщить в газеты, — добавил Тосек.
— В партию, — сказала панна Холлендер.
— Погодите, погодите, — возразил вахтер Франтишек. — За происходящее в музее отвечает прежде всего директор. Так, может, директор сам вставил в нее какую-нибудь пружинку? Директор все знает.
— В таком случае пойдемте к директору, — сказала композиторша, как всегда, выражаясь правильным литературным языком.
Они отправились. Проходя через второе фойе, где было много вахтеров, гардеробщиков, несколько посетителей, увидели, что все идет обычным ходом. Никто ничего не заметил.
Панна Холлендер взглянула на своих спутников.
— Коллеги, — сказала она серьезно, — пока ни гу-гу!
Все кивнули. Тосек даже выпятил свою геркулесову грудь и повел глазами. Хоть и очень маленького роста, он все же был выше панны Холлендер.
Вскоре они оказались в кабинете директора, который, привычный к разного рода визитерам, ничуть не удивился составу делегации, представшей перед его столом. Он пригласил всех сесть и предложил закурить. Панна Холлендер, однако, отказалась.
— Я бы предпочла стакан воды, — добавила она.
— Вы устали? — спросил директор. — День, пожалуй, холодный.
— Я вне себя от возмущения! — воскликнула вдруг композиторша и хотела было продолжить, однако вахтер Посаг не дал ей сказать и слова. Стукнул кулаком по столу перед носом у директора, так что тот удивленно взглянул на него, и воскликнул:
— Пан директор, она трубит! Фама трубит!
Директор опасливо покосился на профессора. Однако высокий, серьезный старик с длинной седой бородой утвердительно кивал.
— Да, пан директор, — добавил он затем словно бы печально, — мы все слышали: Фама трубит.
— Неслыханно, неслыханно, — нервически тряслась маленькая и кругленькая композиторша, — это недопустимо. Дирекция обязана немедленно принять меры согласно своим полномочиям, по своей линии.
Директор пожал плечами и замер в такой позе, поскольку Тосек деловито сообщил:
— Пан директор, статуя Фамы в холле Национального музея трубит в свою трубу.
— Вы что, с ума сошли? — прошипел директор.
И тогда все четверо в один голос подтвердили:
— Мы все видели и слышали.
И по очереди изложили директору случившееся. Мы их рассказ опустим, поскольку уже знаем, как это произошло и как отреагировали члены нашей «делегации».
Директор, в величайшем изумлении выслушав их и дождавшись паузы, не знал, что сказать.
Хотел заговорить, но начал заикаться и окончательно потерял дар речи.
— К-к-как? — проговорил он и беспомощно посмотрел на каждого по очереди. Оглядел весь этот паноптикум у своего стола: старого профессора, вахтера с багровым носом, маленького блондинчика — кандидата в актеры, и пухлую музыкантшу. Но и всмотревшись в их лица, по-прежнему не находил слов. Повисла пауза.
Наконец снова весьма трезво отозвался Тосек:
— Пан директор, мы никому об этом не скажем.
— Ни слова, — подтвердила панна Холлендер, — никто не должен об этом узнать.
После чего холодно посмотрела на директора.
— Вряд ли это повторится, — добавила она.
Директор развел руками.
До сих пор он не произнес ни слова. Получение столь диковинной информации лишило его дара речи. По инициативе пани Холлендер Тосек оставил директору свой адрес, адреса остальных свидетелей необычайного происшествия у администрации имелись. Еще раз дав клятву хранить строгое молчание, визитеры разошлись, уповая на то, что странный факт больше не будет иметь места.
Увы, надежды эти оказались тщетны. Назавтра Фама протрубила два раза. Один — в 6.18 утра, когда поблизости был только вахтер Франтишек Посаг, второй — уже после закрытия музея, когда директор вместе со своим помощником еще находился в кабинете, наверху. На сей раз голос трубы был так звучен, что директор сразу понял, что за эхо разносится по пустым залам музея. Помощник встревожился — откуда эти звуки, однако директор поспешно вставил:
— Наверное, пожарные на Прагу поехали, — сказал он.
— Да нет, пожарная машина трубит иначе, — заверил его помощник и подошел к окну, — такое ощущение, будто это прозвучало где-то в самом музее!
— Вам показалось, — закрыл тему директор, и сконфуженный помощник умолк, только усмехнулся себе в усы.
На третий день Фама молчала. Однако директор вызвал посвященных в свой кабинет к 11 часам и изложил события минувшего дня.
— Вчера статуя протрубила дважды, я боюсь, что это будет повторяться, — закончил он свой рассказ, — и вызвал вас сюда, чтобы посовещаться, подумать, что следует предпринять. Если информация о трубном гласе дойдет до Министерства культуры и искусства, кто знает, чем это может закончиться.
— Трубит, чертовка, так громко, что на улице слышно, — мрачно заметил вахтер.
— А в соседнем доме могут услышать? — встревожилась панна Холлендер.
Директор музея поглядел на нее испытующе.
— Вы какой дом имеете в виду?.. — спросил он серьезно.
Панна Холлендер не ответила.
Все члены «Комитета» были сегодня весьма не в духе. Следует пояснить, что с каждым вчера произошла какая-нибудь крупная неприятность. Тосеку надоела Бася, к тому же у него возникли проблемы в институте, у профессора случился приступ почечной колики, Франтишек поругался с панной Бернхард, а до панны Холлендер дошли слухи, что в Министерстве культуры ее обвиняют в левачестве.
Поэтому профессор Вольский несколько раздраженно ответил:
— Зачем же вы нас вызвали, пан директор, мы-то что можем поделать?
Директор не успел ответить на вопрос, поскольку в этот момент здание музея наполнился мощным голосом серебристой трубы. Звук не прерывался ни на мгновение и постепенно нарастал. Зазвенели оконные стекла.
— Это она! — воскликнул Франтишек, и все сорвались с места.
Из кабинета директора нужно было пробежать по коридору, потом три этажа вниз. Первым, конечно, бежал Тосек, за ним директор музея. На бегу сверяясь с часами, он кричал:
— Одиннадцать двадцать две, на этот раз в одиннадцать двадцать две…
Следом шариком катилась панна Холлендер, на лестнице все ее округлости ритмично подскакивали.
— Ля-бемоль, ля-бемоль, ля-бемоль, ля-бемоль! — восклицала композиторша, прыгая со ступеньки на ступеньку. — Ля-бемоль, ля-бемоль, ля-бемоль, ля-бемоль, — считала она издаваемые трубой звуки. И вдруг вскрикнула с внезапно напомнившим о себе львовским акцентом:
— Та что ж это? «До» — сегодня она играет «до» вместо «до-диез»!
С этим воплем они ворвались в гардероб в холле.
— Двери закрыть, — кричал на бегу директор, — никого не впускать и не выпускать.
Растерянные гардеробщики толпой бросились выполнять распоряжение, из недр другого крыла здания, в ужасе размахивая руками, мчался к директору его помощник.
— Черт возьми! — выругался Тосек.
К Фаме было не подойти. Ее окружала плотная толпа детей.
— Что такое? Что такое? — восклицала запыхавшаяся панна Холлендер.
Какая-то перепуганная женщина в сером пальто и фиолетовой вуали отделилась от сбившихся в кучу детей.
— Мы экскурсия из Климонтовской начальной школы! — воскликнула она.
— Разойдитесь, разойдитесь! — кричал, подбегая Франтишек.
А статуя трубила себе и трубила.
Спустя час в кабинете директора снова собралась та же самая компания, к которой присоединился помощник директора и заплаканная учительница из Климонтова. Несмотря на ее мольбы, детей не выпустили, и музей заперли на все замки.
Делегация расселась за круглым столом в углу кабинета и некоторое время молчала. Наконец директор беспомощно оглядел всех и, ломая руки, сказал:
— Что делать?
— Обратиться в Госбезопасность, — безапелляционно буркнула панна Холлендер.
— Ни за что на свете, — ответил директор.
— Нельзя, — серьезно согласился его помощник, — это следует скрыть возможно более тщательно.
— Пусть сюда придет кто-нибудь из Министерства культуры и искусства, — предложил профессор Вольский.
— Хорошо! — обрадовался директор. — Сейчас позвоню.
И, не дожидаясь чьего-либо согласия, поднял трубку и набрал номер. Ему тут же ответили.
— Алло! Это пани секретарша? Это я, да, это я… мне нужно немедленно поговорить с паном министром. Беда в музее, большая беда. Нужно, чтобы кто-нибудь немедленно приехал… да?.. да?.. да… да… ага… да… через час? Хорошо, через час…
Он положил трубку и печально поглядел на товарищей по несчастью. — Министр в Ломже, замминистра в Ходзеже, начальник отдела на собрании, директор Лисек не может оставить министерство… Велели позвонить через час.
— Директор, — терпеливо сказал помощник, — надо иначе. Вы еще не научились?
Говоря так, он поднял трубку и набрал тот же номер.
— Алло, — сказал помощник, — это заместитель директора Национального музея. Я хотел спросить, получили ли вы приглашение на наше сегодняшнее собрание? Неделю назад посылали. Не знаете? А то все уже собрались, нет только вашего представителя. Какая повестка дня? Повестка дня… Тематические планы на 1956 год. Да-да, сразу после шестилетки… ну да, следует думать о будущем. Кто присутствует? Профессор Вольский, пани Холлендер… да, пани Холлендер, планируются и музыкальные темы. Художники любят музыкальные инструменты, следует учитывать их тематические пристрастия, да, да… Директор Лисек? Прекрасно. Сейчас будет? Хорошо, мы подождем. Ничего, ничего… мы уже привыкли.
— Директор Лисек скоро будет, — сказал он, кладя трубку.
— Отлично, — заметила панна Холлендер, — мне есть что с ним обсудить.
Итак, спустя полчаса явился директор Лисек. Бодрый, спокойный. Что музей закрыт и его пропустили в виде исключения — он не заметил. Оглядев собравшихся, ничего не заподозрил, хотя учительница из Климонтова тихонько плакала.
В этот момент позвали вахтера Франтишека. За ним пришла жена.
Панна Холлендер набросилась на директора Лисека:
— Откуда левачество? Какое еще левачество? С какой стати? Почему?
Директор Лисек невозмутимо улыбнулся.
— Панна Хенрика, послушайте, дорогая коллега! В вашем «Курпском танго» для фортепиано мелодия звучит в левой руке. Почему? Зачем? Если мелодия достаточно прогрессивна, то слушатель и так поймет, даже в правой руке. Ни к чему это акцентировать…
— Да, — вставил вдруг Тосек Тралька своим густым, нарочитым басом, — а когда я в институтском спектакле играл Болеслава Смелого…
— Да-да, — уже довольно раздраженно прервал его на полуслове директор Лисек, — потому что если Болеслав Смелый ниже ростом, чем епископ, то зритель симпатизирует епископу…
— Но я ведь играл так, — Тосек поднял свой геркулесовый локоть до высоты уха… — а потом Мотыковская написала в газете…
— Дорогие товарищи, — с отчаянием в голосе прервал его директор, — мы собрались здесь по другому поводу.
И поведал изумленному представителю Министерства культуры и искусства обо всей истории с трубным гласом. Директор Лисек взял себя в руки и постарался не ударить в грязь лицом.
— Вы распорядились, чтобы никого не выпускали из музея?
— Разумеется.
И тут учительница в фиолетовой вуали, превозмогая робость, вставила:
— Господин директор, дети голодные, нам на поезд надо. Им негде ночевать… а у меня нет денег… — и она снова захлебнулась рыданиями.
— Что ж, организуем для детей коллективное питание. Нужно позвонить в гастрономический отдел… Сколько там человек?
— Шестьдесят, — пробормотала учительница.
— Что ж, привезут шестьдесят столовых приборов, шестьдесят супов…
— А нам? — спросил Тосек, уже сильно проголодавшийся.
— Ну, значит, восемьдесят.
— Да, но тот, кто привезет обед, уже не сможет выйти из музея, поскольку узнает, что Фама трубила, — вставил помощник директора.
— Ничего не поделаешь.
— А ужин? — спросил Тосек, вечно озабоченный проблемой питания.
— Приедут другие.
— Но таким образом в музее будет собираться все больше людей, — еще отчаяннее возразил директор.
— И все же нам придется поступить так, — заявил неумолимый директор Лисек.
— Пока Фама не перестанет трубить? — спросил профессор Вольский.
— А если ваша Фама никогда не перестанет трубить? До судного дня? — слезливо поинтересовалась ответственная за детей.
— В Народной Польше учительница не должна верить в судный день, — сделала замечание панна Холлендер.
— Погодите, погодите, — прервал ее директор Лисек, держа руки перед собой и загибая пальцы, — нам надо решить, сколько калорий требуется детям. Достаточно пятнадцати граммов мяса на одного ребенка? Следует представить смету питания в Министерство внутренней торговли.
— Хорошо! — закричал директор. — Но тогда нам придется объяснить, почему мы заперли детей в музее.
— Что будет, когда там узнают! — вздохнула панна Холлендер.
В этот момент в кабинет ворвался Франтишек.
— Пан директор, — закричал он с порога, — на помощь! Дети как с цепи сорвались! Носятся по всему музею. Девочки играют с корецким фарфором, а мальчики — в полицейских и воров: у полицейских вместо касок греческие вазы, а воры подпоясались слуцкими поясами… А самые младшие напачкали в туалете.
Все отправились вниз. С трудом собрали по залам детей, отобрали у них музейные экспонаты, согнали в холл. Вахтеры организовали на лестницах кордоны, чтобы дети не бегали наверх. Крик стоял, ор и гвалт невероятные. Это продолжалось около часа. Фама за это время пару раз протрубила, но никто не обращал на нее внимания. Только дети надрывали животы от смеха.
Наконец все угомонились. Дети утихли и расселись на полу. Они напоминали сбившихся в стайку куропаток. Кое-кто начал клевать носом.
Директор Лисек тем временем исчез. Его вызвали на другое заседание. У остальных членов «Комитета спасения польского искусства» уже не было сил подниматься наверх. Все устроились возле гардероба, рядом с войлочными тапочками, и беспомощно переглядывались.
Учительница из Климонтова, достав из огромной сумки, которую она таскала в руках, свои личные булочки и раздав их самым слабым детям, тоже присела на стул, на лице у нее было написано отчаяние. О коллективном питании задержанных в музее детей уже никто не вспоминал.
В этот момент от группы мальчиков постарше, стоявших на лестнице перед кордоном вахтеров, отделился один и подошел к учительнице:
— Послушайте, — прошепелявил он тихонько, — знаете, чего я скажу?
— Деточка, — обрадовалась вдруг учительница, и лицо ее осветилось, будто солнце из-за туч выглянуло, — ты не мне, не мне скажи. Ты пану директору.
Говоря так, она подтолкнула пацана к директору музея, который сидел, опустив голову, в мрачных раздумьях. Однако стул свой поставил так, чтобы время от времени тревожно поглядывать через дверь на замершую статую.
— Пан директор, пан директор, — воскликнула учительница, — он вам что-то сказать хочет. Это наш школьный «рационализатор» Габрысь Понова. Он все умеет, в Климонтове организовал борьбу с майскими жуками, дымоходы чистит, нашу пожарную часть усовершенствовал… Я его знаю, он придумает, что делать — ну говори же, детка… — она подтолкнула мальца поближе к хмурому начальству.
Все взгляды с интересом и недоверием обратились к Габрысю.
Это был мальчик лет двенадцати, высокий и худой, рыжеватый и веснушчатый, стриженный ежиком. У него были большие голубые глаза с покрасневшими веками, вздернутый носишко, которым он сопел при разговоре, и толстые выпуклые губы. Одет Габрысь был в короткие штанишки, из которых торчали тонкие, словно палочки, и очень загорелые ноги, в свитер травянистого цвета и выцветшую ситцевую рубаху.
Мальчик остановился перед директором и, слегка шепелявя, спросил:
— Как я понял, товарищ директор, у вас проблемы с этой фигурой, которая трубит. Она трубит независимо от вас?
Директор окинул тощую фигурку восхищенным взглядом.
— Совершенно независимо, — ответил он со вздохом.
— И вы не знаете, как с этим быть? — продолжал Габрысь.
Собравшиеся с изумлением прислушивались к тону, каким мальчик задавал свои вопросы. При этом они постепенно сдвигали свои стулья, так, что вскоре Габрысь оказался со всех сторон окружен любопытствующими. Учительница из Климонтова снова вытирала слезы, на сей раз то были слезы гордости.
— Потому что вы не хотите, чтобы мир узнал, что в вашем музее происходят вещи мистические и иррациональные? — на одном дыхании произнес Габрысь.
— Ну да! — ответили теперь уже все хором.
— Ну так я, кажись, придумал способ, — сказал Габрысь, нарочно шепелявя на обоих «с» в слове «способ».
— Мальчик, а ты не обманываешься? — печально спросил профессор Вольский. — Есть вещи нам неподвластные.
Но Габрысь не слушал профессора. Подобно неудержимому потоку, он продолжал говорить, словно отвечал выученный назубок, но не очень хорошо понятый урок:
— Согласно третьему закону диалектики, если отсутствует возможность обуздать некое враждебное нам явление, следует заставить это явление работать на нас, использовать для наших целей, точно водяную турбину. Товарищ Стопчик в своей речи в Опатове от 10 февраля 1950 года сказал: «Если явление не соответствует нашим целям, следует переформулировать его так, чтобы оно вступило с нами в сотрудничество». Я предлагаю переформулировать явление, происходящее в Национальном музее, его, так сказать, рационализировать.
Габрысь сделал паузу, все ошеломленно молчали, потрясенные.
— В чем заключается третий закон диалектики? — шепотом спросил Тосек панну Холлендер.
— Не знаю, — еще тише ответила композиторша.
Молчание прервал профессор Вольский:
— Этот малыш правильно говорит: следует переформулировать. У нас тоже так делают. Когда старик Файгенфельд, художник хороший, но простой крестьянин, от сохи, вообще не разбирается, твердит, будто следует рисовать так, как чувствуешь, — так вот, когда старик Файгенфельд представил картину «Тучи в Луан-сюр-Марн», картину в целом неплохую, в Париже золотую медаль получила, мы ее назвали «Каменщики на стройке», и всем очень понравилось, четвертую премию на выставке дали, и Сокорский хвалил, и «Огонек» репродукцию напечатал. А картина была та же самая…
В этот момент Фама загудела. Но все были настолько заняты Габрысем, что лишь рукой махнули. Разве что дети, уже почти уснувшие, неохотно повернули свои головки.
— Ну, хорошо, — деловито сказал помощник директора, когда труба перестала реветь, и последний отголосок отзвучал где-то под стеклянной крышей здания, — и как ты это переформулируешь?
Габрысь, не задумываясь ни на секунду:
— Я бы сделал такую надпись: «Даже статуи прославляют соцреалистическое искусство» — и пускай себе трубит.
— Детка, ты гений, — воскликнул директор.
— Ты, наверное, хочешь стать министром? — спросила панна Холлендер.
— Нет, я хочу быть актером, — твердо ответствовал Габрысь.
— Ну разумеется, — буркнул себе под нос Тосек, — с такой-то шепелявостью.
Франтишек тут же притащил кусок красной материи, оставшейся от первомайского транспаранта. Все, включая учительницу из Климонтова, вырезали из белой бумаги буквы, которые поспешно рисовал профессор Вольский. Не прошло из сорока пяти минут, как транспарант был готов. Его торжественно вынесли в холл и повесили над статуей. Чтобы закрепить полотнище, директор пожертвовал последние имевшиеся в музее кнопки, они же были последними кнопками во всей Варшаве.
— Пан директор, — робко заметил Франтишек Посаг, — а чем потом прикалывать станем?
— Доисторическими гвоздями, — деловито ответил помощник директора.
В тот момент, когда надпись закрепляли над фигурой, Фама поднесла трубу к губам, но не затрубила. Рука ее медленно опустилась и застыла в обычной позе.
— Это реалистическая фигура, — сказал Габрысь, — грудь вылеплена прямо как настоящая. Только в поясе она узкая, но это потому что корсет. Наши женщины уже не такие. Это скульптура историческая.
Тосек, стараясь придать своему звучному голосу бархатистость, еще раз зачитал надпись:
— «Даже статуи прославляют соцреалистическое искусство».
— Какое чувство реальности, — сказала панна Холлендер.
— А теперь шире раскроем двери музея, пускай приходят, пускай смотрят, — воскликнул, проникнувшись пафосом, директор Варшавского национального музея.
— Отличная идея, — добавил профессор Вольский.

И в самом деле. Идея оказалась отличной. С тех пор, как повесили эту надпись, Фама больше не трубила.

1952