Новая Польша 7-8/2016

Комната прозы

С Ингой Ивасюв беседует Катажина Надана

Инга Ивасюв (фото: Э. Лемпп)

— Вы много лет занимаетесь феминистской критикой. Является ли она значимым контекстом для вашего литературного творчества?

— Феминистская критика — направление гуманитарной науки, открытое для личного опыта. В трудах западных и польских феминисток важное место занимает проблема самоанализа и работы над собой. Это может послужить импульсом для определенного типа писательства — тесно связанного с психологией и социологией. Однако я не уверена, что к литературному творчеству меня склонили занятия феминизмом.

— Но возможность использовать в собственном литературном творчестве инструментарий, позволяющий анализировать личный женский опыт, вероятно, очень соблазнительна?

— Это правда, однако не менее важную роль в моем случае играло стремление испытать нечто новое — подобную ситуацию я переживала тридцать лет назад, когда мое феминистское прочтение литературных текстов оказалось для Польши новаторским. Теперь это очень неплохо развитая область — такое ощущение, будто я окружена тесной толпой исследователей — но в те годы чувство, что я вхожу в комнату, порог которой никто прежде не переступал, придавало моей работе дополнительную значимость.

— Может, именно поэтому критики-феминистки сегодня сами начинают писать? Ведь уже можно назвать целую плеяду писательниц-исследовательниц: вы, Иоланта Брах-Чаина, Кинга Дунин, Божена Уминская-Кефф, Иоанна Батор...

— Это все очень разные явления. Есть еще Бригида Хельбиг. Но только я — простите за нескромность — и профессор, и критик, и прозаик в одном лице. В совмещении академической и критической деятельности нет ничего нового; в том, что после защиты кандидатской женщина отказывается от научной карьеры, я тоже не усматриваю феминистской революции. Да, можно говорить об усилении тенденции, это связано с кризисом университета — я имею в виду не коллапс высшего образования как такового, а бюрократизацию научной деятельности. Сегодня университетский преподаватель является также служащим. То, что двадцать пять лет назад было увлекательным интеллектуальным приключением, теперь превратилось в тяжкое административное ярмо. Человек, обладающий духом авантюризма, стремящийся открывать прежде запертые двери, станет искать для себя других путей, нежели составление параметрических таблиц.

— Облегчают ли профессиональные занятия литературой поиск этой заветной пустой комнаты? И помогает ли в литературном труде рациональное определение ниши, которую автор стремится занять?

— Не знаю, какую нишу я хочу занять, да и хочу ли вообще. Я просто встаю утром, работаю, пишу. Отнимите у меня эту возможность — и я не буду знать, чем заняться. Однако мне кажется, что за профессию критика и профессию писателя отвечают разные области мозга. Я действительно очень много читаю, даже для литературоведа, в том числе как член жюри разных конкурсов, поэтому знаю, где есть «пустые комнаты». Но я стараюсь оставлять простор для интуиции, не программировать полностью того, что пишу. Мои первые книги — «Вкусы и прикосновения» и «Бамбино» — порождены глубокой потребностью соединить воедино многолетний опыт и интуицию. Оба текста являются производной знаний и опыта. Я не хочу контролировать свое литературное творчество от и до при помощи аналитического аппарата, выработанного в процессе университетских занятий, хотя к литературному труду всегда отношусь очень серьезно и именно поэтому обращаюсь к проблемам многоплановым и представляющимся мне важными. В «Бамбино» это общее прошлое, а контекстом для романа служит литература, исследующая опыт ПНР. В книге «К солнцу» это прошлое оппозиции, не столь одномерное, каким оно зачастую изображается. Всякий раз я исследую конкретную проблему, уже поставленную литературой. Всякий раз мои романы имеют политический фон, однако остановившись на том или ином вопросе, я доверяюсь интуиции.

— Чувствуете ли вы, что вам удалось занять эту «пустую» комнату?

— Я всегда стараюсь относиться к своим героям с безграничной эмпатией, а к своей точке зрения — с ограниченным доверием. Это метод чтения текстов, характерный для гуманитарной науки ХХ века, не только феминистской критики: стратегия подозрительности, дифференциации, определения собственной позиции по отношению к тексту. Эту перспективу я стараюсь применять и в своей прозе. Вероятно поэтому мои книги могут причинять читателю боль и дезориентировать. Наряду с эмпатией в них часто присутствует дистанцирование. Так что я заняла или хотела занять комнату, в которой с безграничной эмпатией вглядываюсь в героев и мир и одновременно безжалостна по отношению к точке зрения, с которой воспринимаю все это, в том числе и себя. Другими словами, это комната… Я хотела сказать — без зеркал, но нет. Зеркала в ней есть, отсутствует лишь трюмо с косметикой.

— Эту безжалостность автора к самому себе я ощутила в двух ваших последних книгах, провокационность которых не ограничивается заглавием. Их героини рассказывают очень личные истории, а повествование от первого лица просто-таки подталкивает читателя к мысли о том, что речь идет о вашей собственной жизни.

— В этом смысле книги, о которых вы говорите, действительно схожи. Поначалу я собиралась писать один роман, но потом разделила главные сюжетные линии. Обе книги написаны в условиях политического кризиса, наблюдающегося в Польше в последние годы — все большего недоверия к лозунгам равенства и эмансипации. И, на первый взгляд, обе книги об этом кризисе умалчивают. Они не вступают в открытую дискуссию с теми, кто ратует за возвращение к консервативному общественному равновесию, это не ангажированная проза. Мне хотелось написать роман так, чтобы текст словно бы ведать не ведал о том, что происходит вокруг, и наивно показывал, как можно реализовать принцип равенства в частной жизни. Поэтому я разделила сюжеты «В воздухе» и «Пятидесяти» — тема следующей книги сама по себе требовала более серьезного тона.

В этих книгах я сознательно вернулась к повествованию от первого лица — после долгого перерыва: в мой дебютантский прозаический сборник «Город-я-город» вошло несколько рассказов, написанных в весьма ангажированном, феминистском тоне, за что мне сильно досталось в моем кругу. На меня смотрели с подозрением, словно на психологическую эксгибиционистку. На одном из авторских вечеров кто-то заметил, что такую книгу следует читать, погасив свет. Я подумала, что, значит, это «сработало», но в то же время начала сомневаться: стоит ли вызывать в читателе защитную реакцию? Кроме того, я осознала, что когда текст отождествляется с реальной биографией, это нехорошо для самого автора, и решила, что отныне буду пользоваться отчетливым повествовательным фильтром. Однако с некоторых пор меня перестало интересовать, кто и что обо мне подумает. Да, это игра, но не в литературный скандал, потому что вызвать скандал сегодня невозможно, о чем хорошо знают критики. Моя игра называется: «Это наши биографии», «У нас, женщин, случались в жизни такие эпизоды» или «Тридцать лет назад мир выглядел так». Для меня важно убедить читателя, что мы, жители ПНР, вовсе не были на одно лицо: не все ходили в церковь, не все одинаково переживали сексуальную инициацию и выходили замуж за своих первых мальчиков. И сегодня нас тоже нельзя нивелировать. Думаю, что стоит рисковать и пользоваться повествованием от первого лица, чтобы подчеркнуть распространенность описываемых ситуаций. Рассказ от первого лица сразу вводит меня в некий социум. Такой она была, наша жизнь, и к чему теперь притворяться, будто дело обстояло иначе?

— Поэтика романа «В воздухе» — поэтика чрезмерности, книга написана с позиции человека, который неустанно ищет удовольствий. Согласно экзистенциальному анализу, чрезмерность есть сознательный эксперимент, приводящий к трагедии — общественному остракизму и даже смерти героя. Общественное же положение вашей героини, с ее постоянной тягой к получению удовольствия, не страдает. Это возможно?

— Да, определение «поэтика чрезмерности» подходит к этой книге, в которой я пыталась показать, что стремление, к которому принято относиться столь подозрительно, является просто позитивным двигателем нашей жизни, нашей повседневности. Впрочем, в романе я использую не только поэтику чрезмерности, но и пародию, а также сказку. Здесь много неожиданно удачных для героини поворотов сюжета и развязок. И много, очень много удовольствия — речь ведь не всегда идет об экстазе, часто это просто именно удовольствие. Я сознательно описываю как непроблемный тот опыт, который в феминистской литературе, как правило, бывает представлен с точки зрения его конфликтогенности, в связи с чем неизбежно поднимается вопрос угнетения женщины. Можно, конечно, задуматься, освобождает ли такой метод творчества или лишь нивелирует реальные проблемы — я ведь отдаю себе отчет в том, что угнетение и подчинение существуют. С тех пор, как я затронула эти проблемы во «Вкусах и прикосновениях», ситуация не слишком изменилась. Однако мне казалась соблазнительной попытка приручить темную сторону реальности, рассказав историю героини таким образом, чтобы оспорить весь этот негатив. Историю, которая, благодаря нагромождению счастливых моментов, порожденных чувственностью, а не метафизикой, может подтолкнуть в правильном направлении…

— Согласно психоанализу, чтобы выжить, следует уметь отказываться от большинства удовольствий. Мне очень понравился открытый финал: героиня приемлет состояние своеобразного жизненного равновесия, которого она достигла постепенно, ничего себя не лишая. Она часто парит в воздухе, регулярно летает к волшебной возлюбленной в одну сторону мира и к волшебному возлюбленному в другую, в остальное время предается иным эротическим удовольствиям. Отношения делают ее счастливой, они по-своему стабильны и одновременно открыты.

— «В воздухе» — это, разумеется, мой «Страх полета». Эрика Джонг была для меня авторитетом в тот момент, когда я начала заниматься феминистской критикой. Недавно я перечитала эту книгу и подумала, что хотя она по-прежнему кажется мне занятной, сегодня я бы предпочла другую развязку. Моя героиня не испытывает в воздухе никакого страха, но при всей подчеркнутой демонстрации своего Ид существует в реальном мире, работает, даже неплохо зарабатывает, воспитывает ребенка. Она контролирует ограничения. В основе этой книги — противоположности. Роман укоренен в реальности, но одновременно является фантазией: как могло бы быть…

— Мне кажется, творчество героини, сочинение всех этих историй доставляет ей удовольствие само по себе и, кроме того, усиливает другие удовольствия. Такого рода интенсификация представляется мне важной категорией также применительно к «Пятидесяти». Алкоголь здесь — во всяком случае, поначалу — просто удовольствие и одновременно способ интенсифицировать другие удовольствия.

— Я не раз обращалась к теме пьянства. Кроме того, я не скрываю, что сама прошла через опыт алкоголизма. Очень давно — даже не могу сказать точно, сколько лет назад. В отличие от очень многих бывших алкоголиков, я, подобно моей героине, не подсчитываю дни, месяцы и даже годы воздержания. Эта тема — как литературная задача — привлекает меня уже много лет. Слово «интенсификация», пожалуй, здесь уместно — в процессе работы над книгой я вспоминала, что заставляло меня пить, причем это были вовсе не те мотивы, которые обычно перечисляют во время терапии. Кроме того, мне хотелось построить повествование об алкоголизме сквозь призму не антиалкогольной терапии, а, напротив, сознания, этой терапии сопротивляющегося. Я начала роман с нескольких сцен, связанных с запретными удовольствиями. Разумеется, шоколадные конфеты с ромовой начинкой, которые ребенок таскает из родительского «бара», устроенного в мебельной стенке социалистического производства, не есть прямой путь к алкоголизму, однако мне казалось важным показать, что причиной зависимости может стать непреодолимое желание получать удовольствие, а не эмоциональный дефицит или психологическая травма.

— Зависимость обогащает жизнь, привносит в нее определенный опыт, однако одновременно и разрушает.

— И неизвестно, что возьмет верх… Порой я спрашиваю себя: к чему так трястись над этой жизнью, если мы все равно умрем? Стоит ли постоянно держать в узде свое Ид? И всякая ли история чрезмерности есть история того, что нуждается в коррекции? Всегда ли следует стремиться к жизненному равновесию путем преодоления себя? Не уверена, во всяком случае, в этом романе.

— Вы оспариваете в нем пользу терапии. Терапевт всегда аккуратно подсказывает, в каких случаях наше поведение выходит за рамки той или иной нормы, а в каких — нет. Убеждает проявлять умеренность во всех областях, скептически относится к состоянию упоения… Вы иронизируете над интерпретационными «отмычками», которыми пользуются врачи и мода на которые приходит и уходит. Особенно хорошо это видно на примере отношения очередных терапевтов к гомосексуальным склонностям героини.

— Сейчас я, пожалуй, сделалась терпимее — а несколько лет назад была настроена по отношению терапии гораздо более непримиримо. Конечно, можно возразить: мол, человек, у которого есть проблема, всегда отыщет способ увильнуть от самоанализа. Да, моя героиня прикладывает определенные усилия, чтобы ускользнуть от терапии и предаваться любимому пороку. Но, возможно, имеет смысл усомниться в безусловной пользе терапии? При всем моем уважении к работе терапевтов, понимании, сколь многих людей они спасли, я предпочитаю отказаться от их помощи. Есть люди, которые постоянно находятся в процессе той или иной терапии, постоянно лечатся от всевозможных зависимостей и неврозов, не осознавая, что уже давно страдают зависимостью от избавления от зависимости. Разумеется, я знаю, что в Польше все это появилось сравнительно недавно и развивается — сегодня опыт героини был бы иным, чем двадцать лет назад, когда ее превосходство над экспериментирующими психологами из поликлиники было очевидно, что нужно дать терапевтам шанс… Гм…. А может, нужно дать шанс себе и не беспокоиться о терапевтах?

— Возможно, терапия может привести человека к зависимости от себя самой, поскольку доставляет удовольствие? В процессе работы с жизненным нарративом мы открываем многослойность своего «я», обнаруживаем в нем бесчисленные тайны и клады, а это само по себе увлекательно. Но где-то в глубине есть нечто, вовсе не желающее воспользоваться этим шансом — при помощи коррекции жизненного нарратива корректировать жизненные привычки. Мы получаем удовольствие, подбирая ключи к своему «я» и одновременно получаем удовольствие, не находя их и плутая.

— Потребность в том, чтобы доказать целостность своей личности, а также потребность манипулировать собой, действительно сильны, особенно у людей, имеющих дело с повествованием и поэтому легко предающихся конфабуляции. Очень хорошо уловил этот момент Ежи Пильх в «Песнях пьющих». Возможно, в терапии как таковой есть нечто, сходное с конфабуляцией алкоголика? Я думала об этом, когда писала «Пятьдесят». В процессе работы я многое осознала, расставила по местам, рассказала заново или просто вспомнила. Конфабуляция алкоголика, зачастую обвиняющего себя во всех мыслимых грехах и сочиняющего все новые в стремлении предстать в самом худшем свете, а затем опровергающего сказанное и утверждающего, что тем не менее он великолепен, в сущности, очень напоминает терапевтические сеансы. Там мы тоже охотно следуем указаниям терапевта и открываем якобы заповедные зоны, чтобы в следующий момент предстать своей противоположностью.

— Но разве вы сами не подсказываете читателю, что причиной зависимости героини от алкоголя является женская меланхолия? Героиня рано теряет мать, которая, к слову, умирает от «женской» болезни.

— Сюжет нарративной терапии строился бы так: героиня начала пить после и из-за смерти матери, проблемы в семье помешали ей полноценно пережить траур. Я же в первых главах романа подчеркиваю, что героиня была счастливым ребенком, воспитывавшимся в хорошей семье, где никто не злоупотреблял алкоголем, не считая традиционно «мужских» отцовских пьянок. Она вынесла из детства позитивный эмоциональный капитал. Смерть матери в ее случае не привела к созданию травматической семейной ситуации, это был просто печальный опыт. Героиня в состоянии через него пройти. Такого рода утрата должна вести человека к зрелости и стабильности, но получилось иначе. Я хотела показать парадокс. Предположить, что в жизни нам приходится переживать тяжелые моменты, однако нельзя автоматически считать их ключом к пониманию стремлений, выводящих человека за рамки некой иллюзорной нормы.

— Самая большая и, кажется, единственная драма героини, связанная с ее зависимостью, — это проблемы со здоровьем…

— В связи с этой книгой стоит процитировать Пола Остера: «Живя, мы теряем жизнь». Разумеется, я бы не хотела, чтобы из нашей беседы следовало, будто алкоголизм не является мучительным, болезненным, страшным явлением, что он разрушает не только печень, но и человеческие отношения, возможность обрести в них счастье. Я только хочу сказать, что мы не знаем, каков будет окончательный итог. Эта мысль представляется мне важной.

— У героини несколько связей, мы наблюдаем различные их стадии. Эти отношения для нее очень важны, и хотя они выходят за рамки санкционированной обществом нормы, но все же не радикально. Из романа не следует, что, не страдай героиня зависимостью от алкоголя, эти связи принесли бы ей больше счастья. Скорее потребность героини в свободе мешает ей полностью отдаться тем или иным отношениям.

— Мне было важно избежать схемы повествования об алкоголичке, которая в молодости пережила некую травму и пытается алкоголем компенсировать дефицит общения или эротики, да еще скрывает свой порок от близких. То есть схемы, наиболее часто эксплуатируемой при антиалкогольной терапии. Эта модель, конечно, важна, но я хотела рассказать о женщине, которая не терзается своим алкоголизмом из-за того, что он причиняет кому-то страдания. Ее не мучает чувство вины по причине манкирования теми или иными социальными функциями. Она существует в этой книге наедине с собой и наедине с собой пытается разобраться в себе и своей зависимости от алкоголя. Порой она сознательно исключает того или иного человека из своей жизни, чтобы иметь больше времени для главного занятия — пьянства.

— А как вы видите место своего творчества в контексте традиций литературы об алкоголизме? Женский алкоголизм — тема в нашей культуре, по сути, табуированная. Алкоголик-мужчина — в качестве литературного героя — давно укоренился и оброс множеством возвышающих его коннотаций, но женщина? Она на протяжении столетий оставалась персонажем довольно-таки отталкивающим: старая шалава и сводница. А ведь в древности фигура пьяной старухи играла важнейшую роль в дионисийских мистериях. Мы видим, что современная литература, в том числе женская, порой обращается именно к этому смысловому уровню… И в вашей героине есть нечто дионисийское.

— Сюжет мужского алкоголизма пользуется большой популярностью в современной мужской прозе. Пьющий герой обычно одинок или вовлечен в сложные отношения. Эта литература трактует женский мир с точки зрения интересов мужчины и, как правило, ищет причины алкоголизма путем мифологизации структуры, поэтому я решила подойти к этой проблеме с другой точки зрения; отсюда смещения в романе. Я также отвергла наиболее, пожалуй, популярную схему — повествование во время запоя, поскольку хотела говорить о зависимости с определенной временной дистанции, а не изнутри. Да, моя героиня плутает и врет, однако жизненный итог ее пятидесяти лет не так уж плох.

— У Ежи Пильха в «Песнях пьющих» важное место занимает фантом женщины-спасительницы. Конечно, Пильх трактует его с некоторой иронией, он осознает, что женщина вряд ли спасет героя, однако женщин-терапевтов, пытающихся этот фантом у него отнять, изображает холодными стервами.

— Это фантазии, от которых предостерегают терапевты. Опираться на другого человека, не пить ради него — значить делать его созависимым. Эти фантазии, конечно, связаны с традиционным разделением ролей мужчины и женщины, подчинением женщины мужчине, даже если, на первый взгляд, ее возносят на пьедестал. Я не жду от мужского повествования справедливой оценки роли жен, возлюбленных или дочерей алкоголиков, а потому считаю, что об этом — как и обо всем прочем — мы должны рассказывать с позиции женщины. В моем романе также фигурируют люди, стремящиеся спасти героиню. Она втягивается в эти отношения, а затем не столько их порывает, сколько переформулирует, поскольку решить собственные проблемы посредством другого человека невозможно.

— А как вы понимаете мотив остатков в «Пятидесяти»? Этот сюжет появляется многократно, например, в образе магазина времен ПНР, в котором продают остатки тканей, и который героиня в детстве очень любила, или магазина, где можно купить обрезки мяса…

— Пожалуй, это и в самом деле отдельная тема, связанная с перспективой, с которой написан роман. Героиня говорит о своей жизни накануне пятидесятилетия. Мне самой недавно исполнилось пятьдесят, я переступила эту важную для нее черту и хотела строить повествование с точки зрения человека зрелого, рассказывающего о своей жизни и отчасти подводящего итоги, то есть не изнутри процесса — будь то лечение, запой или протрезвление. Роман был задуман как взгляд назад, на прошлое, где все видится именно такими остатками — фрагментами разрозненного повествования, которые, однако, не воспринимаются как реликвии. Вопреки трактовке биографии как осмысленного целого, позволяющего делать определенные выводы, я хотела рассказать о жизни, складывающейся из различных обрезков, остатков — но не таких, например, как у Иды Финк — уцелевших во время катаклизма, а именно остатков нормальной жизни. Кроме того, я говорю о том, что остатки могут быть использованы: например, из них можно делать всякие красивые вещи. Такой характер носит, например, одна из связей героини, в которой она, так сказать, подбирает остатки чужой жизни: ее многолетний любовник женится, становится отцом, но когда героиня зовет его обратно, возвращается и снова начинает регулярно с ней встречаться, в свою очередь в какой-то степени также подбирая остатки — уже ее жизни… Биографическое повествование об алкоголизме само обращается в такое подбирание остатков — пьянства, различных сохранившихся в памяти и постепенно тускнеющих образов. Легче запомнить связный терапевтический нарратив, у которого есть начало, развитие и развязка.

— Остатки ассоциируются у меня также с мотивом возраста отцветания. Начало связи героини, о которой вы сейчас говорили, совпадает с началом менопаузы. То есть как женщина она переживает период, который, с точки зрения патриархальной традиции, выносит ее за скобки женственности, понимаемой исключительно как сексуальная привлекательность и способность к продолжению рода.

— Этот роман действительно рассказывает о последнем пороге среднего возраста. Героиня переживает момент, когда женщина становится «невидимкой». Когда-то считалось, что это происходит после сорока лет, сегодня — что после пятидесяти, быть может, мы доживем до эпохи, когда выяснится, что такой границы не существует вовсе, но в романе этот момент для героини значим. Я уже говорила, что иногда испытываю потребность обойтись без наркоза. Я бы хотела, чтобы мы принимали свой опыт в его целостности: терпеть не могу современную культуру дешевого оптимизма, заверений, что гимнастика избавит нас от старости. Парадоксальным образом, эти заверения, будто старости не существует, будто жизнь после пятидесяти только начинается, только усиливают страхи, которые призваны развеять. Я хочу показать, что, с точки зрения этой патриархальной трактовки женственности, наше женское существование на протяжении многих лет представляет собой такое подбирание остатков. После менопаузы мы утрачиваем способность к воспроизведению, но ведь сексуальность по-прежнему может оставаться нашим внутренним двигателем, женщина совершенно необязательно погружается в летаргию, хотя представления об этом периоде женской жизни, которые существуют в современной культуре, весьма к тому располагают. Быть может, именно эти обрезки, лоскутки — самые главные, самые яркие, чудесные и многообещающие?

Мы, впрочем, говорим о менопаузе в контексте отношений с мужчиной и способности к деторождению, но в моей книге важное место занимает мотив, связанный с бездетностью как сознательным выбором. Героиня ведь бисексуальна, у нее есть связи с женщинами. Для меня это значимая тема, и я неоднократно ее затрагивала. Показать бездетность в связях с женщинами — мой ответ на вопрос об усыновлении или стремлении иметь детей в гомосексуальных семьях. Для кого-то может быть ценностью именно отсутствие детей, то, что секс необязательно ведет к продолжению рода. Такой выбор — их способ жить вне нормы, согласно своим потребностям, по-своему, не подчиняясь наиболее распространенной, санкционированной обществом схеме устойчивых отношений во имя воспитания детей.

— Как читатели реагируют на ваши книги?

— Ну, авторские вечера редко посещают те, кто враждебно настроен по отношению к творчеству данного писателя. Однако читатели у меня очень разные. «Бамбино» оказалось очень близко людям, имеющим опыт, подобный тому, который я описала, то есть людям старшего поколения, а это не та публика, которая станет рассуждать о бисексуальности. Очень интересные дискуссии, прежде всего о сексуальности, вызвала книга «В воздухе». То, что мы можем обсуждать любые вопросы, любые нюансы эмоций, очень важно. Так что рискованное повествование от первого лица полностью себя оправдало.

— Ваши героини высказывают массу наблюдений, касающихся социальных изменений в Польше на протяжении последних десятилетий. Что вы думаете об эмансипации в наши дни? Способны ли польки свободно и без чувства вины получать удовольствие или на них все еще давят различные запреты и нормы? А может, занятые бытовыми проблемами, они просто не имеют на это времени?

— Я думаю, нормы по-прежнему оказывают на нас давление. И не только нормы религиозные, в парадигме которых существуют верующие женщины. Не будем забывать о феминистской или лесбийской политкорректности. Мы твердим левым, что человек имеет право на удовольствие, однако сами, как правило, живем в условиях цензуры. Ангажированность романа «В воздухе» заключается в том, что я показываю: сегодня сексуальность является вопросом именно политическим. В годы юности моей героини дело обстояло иначе. Конечно, насаждались и модель гетеросексуальной семьи, преимущественно католической, и принцип сексуальной сдержанности, но отсутствовал связанный с сексом развитый нормативный дискурс — было лишь ханжество, требовавшее видимости «нормального» поведения. Скрытность оставляла некоторые ниши для свободы, а вот дискурс открытых спален свободе отнюдь не способствует. Сегодня на нас из всевозможных газет, телепрограмм, с трибуны сейма сыплются противоречивые высказывания на тему норм сексуального поведения. Получается, что в любой момент жизни и при любом поведении мы можем выйти за их рамки: в одном и том же — разумеется, по разным причинам и для разных авторитетов — можно усмотреть патологию. Секс сделался ареной политических игр и в этом смысле перестал быть областью приватности.

— Мы говорим о сексуальности и норме, но не менее, а быть может, даже более важно, что вы показываете в книгах новые модели человеческих отношений. Героини отвергают как модель моногамного брака, так и модель устойчивых моногамных партнерских связей. Но установка на поиск в отношениях с другими людьми прежде всего удовольствия не означает неспособности к нежности, восторгу, эмпатии, заботе, дружбе; в определенном смысле ваши герои ценят постоянство в непостоянстве. Однако избегают слова «любовь».

— Пытаясь говорить или писать о любви, мы попадаем в силки всевозможных схем. Мои героини эмоционально вовлечены в отношения с разными людьми, порой они строят довольно крепкие связи, но в описании их я стараюсь избегать схематизма. Однако отказ этих женщин от романтической модели переживания любви не означает, что они являются нигилистками.

— Для меня катарсическим в этом романе стало отсутствие у героинь эмоциональных ожиданий. Стремясь к удовольствию, эти женщины избегают ситуаций, которые грозят стрессом оттого, что другие люди могут не удовлетворить их эмоциональные потребности. Ваши книги вселяют мужество быть самим собой вне существующих схем, строить нестандартные отношения, следовать за своими стремлениями туда, где они могут быть удовлетворены, невзирая на мнение и реакцию окружающих.

— У меня нет рецепта равновесия между близостью и свободой, но я думаю, что его следует искать, и именно этим заняты мои героини. Я сознательно освободила их от многих реалий и в этом смысле они воплощают скорее фантазии о жизни. Подходящие ли это книги для нашего времени? Мне кажется, что сегодня люди — взять хоть моих студентов — снова ищут конкретных ответов на вопрос, как жить. Ощущение неуверенности переживается ими в столь многих областях, что заставляет искать опору. Я говорю не только о приверженцах правых взглядов. Дискуссия о свободе и удовольствии касается основ общественного бытия и культуры, но в нашей общественной жизни ей никто не придает значения. Мне жаль, что, говоря об удовольствии и сексуальности, я обрекаю себя на маргинализацию, заслужив репутацию писательницы, берущейся за якобы несущественные вопросы вместо того, чтобы заняться серьезными общественными проблемами.

— Именно феминизм открыл, что «частное является политическим». И ваши книги на самом деле очень тесно связаны с тем, что происходит в общественной сфере, однако показывают они это сквозь призму повседневной и интимной жизни. А о чем вы будете писать теперь?

— Писать — это не развлечение, это тяжелая работа. Даже если результат получается забавным, ему предшествует тяжкий труд, и порой я спрашиваю себя, зачем мне эти постоянные усилия. Может, нужно дать отзвучать всем этим разнообразным сюжетам, поскольку бремя тем, которые я сама для себя выбирала в последние годы — траур, экстатическая сексуальность, алкоголизм — в самом деле нелегкое. Может, я вернусь к повседневности, оставлю на время эту деятельность, передохну?