Новая Польша 10/2016

Мышеловка на Земовита

(отрывки)

I

Дежурный офицер написал в Книге рапортов сакраментальное: «За время моей службы ничего существенного не произошло. Только у здания Жилкомитета кто-то ночью приставил к окну второго этажа лестницу, констатировав отсутствие следов взлома и то, что окно осталось закрытым, я велел лестницу убрать. Цезарий Гах, пор., Деж.оф.»

Рапорт этот в Книге рапортов занял полагающееся ему место на нумерованной странице с октябрьской датой, перед ним были другие рапорты, после него следующие два или три, но не более того.

Ибо Книга рапортов была изъята и выдана новая, а поручика Гаха в скором времени вызвал пред свои очи гражданский человек в чине майора, начальник Зенон Бийяс.

Человек это был средний в плане возраста, роста и поведения, с завитком в виде серпа на впалом лбу.

Пор. Гах с неприятным удивлением констатировал, что взгляд гражданского Бийяса расходится под широким углом, что лишь в тех случаях имело место, когда гражданский Бийяс пребывал в состоянии чрезвычайного волнения.

— Тут у меня, — голос начальника Бийяса был éдок, словно щелочь (а происходило это в Гданьске, спустя несколько лет после освобождения, в дежурке с железной печкой с выходившей на крышу трубой) — ваш рапорт за текущий месяц, где имеется упоминание о лестнице. Попрошу изложить более обстоятельные, так сказать, детальные подробности. Говорите!

— Лестница, — поспешно сглотнул слюну пор. Гах, вытянувшись по стойке смирно, — лестница, гражданин начальник, была у Жилкомитета, со стороны складов, но окно не тронуто, в связи с чем я велел лестницу убрать. Я также указал в рапорте…

Майор Бийяс откинул завиток, который тут же упал на прежнее место.

— Гражданин поручик, уж не воображаете ли вы случаем, будто я пригласил вас для того, чтобы из ваших уст еще раз выслушать сей пресловутый рапорт? Ошибаетесь! — Он взял со стола листок с пометками и быстро зачитал: — Кто приставил лестницу? В какое время? Ставил лестницу один человек или более? Если более, то сколько? Мужчины, женщины и какого возраста? Во что они были одеты? Откуда взята лестница? Кому принадлежит? Что это за лестница? Лестница обойщика, садовника, конюха, домашняя, пожарная, одиночная, двойная, складная или обычная? Доложить с указанием фамилий и всех дополнительных деталей! Де-та-лей!

Пор. Цезарий Гах впервые за время своей безупречной службы взбунтовался:

— Откуда же мне знать, кто поставил эту чертову лестницу, если не было никакого взлома и вообще ничего не было?!

Зенон Бийяс сделал жест. Пор. Гах, вдруг смешавшись, обвел глазами дежурку, вытянулся и, словно в офицерской школе, опустил руки по швам.

— Лестница, гражданин начальник, была обычная, правда, немного длиннее, чем обычная, потому что, как я сейчас понимаю, она была надставлена, то есть сбита из двух секций. В остальном ничего особенного, нормальная лестница. Еще я сейчас понимаю, что она была некрашеная и сверху довольно грязная. Я велел солдатам ее убрать и могу немедленно узнать, куда ее унесли. Кто ее поставил, я не имел возможности увидеть, поскольку из канцелярии не видны зады Жилкомитета, при осмотре же я…

Из гудящей огнем печки вдруг вывалился на пол кусок раскаленного кокса. Пор. Гах шагнул к нему, словно намереваясь заняться спасением дежурного пола, однако гражданин начальник снова сделал жест.

Жестом этим он объял не только несчастного Гаха, но и себя, и эту раскаленную печку, более того, даже отсутствующие в дежурке лица и предметы. И молвил:

— Послушайте, гражданин! Я не любитель пугать, и, хотя за время вашей службы ничего существенного не произошло, беда, если…

Судя по жесту, беда предполагалась широкого охвата…

Итак!..

 

II

Может, кто-нибудь из вас помнит октябрьский дождь в Гданьске?

Который лупит косо и так при этом приноравливается к сильному ветру, чтоб непременно сечь в лицо?

Память человеческая затем дана, чтобы сечь воспоминаниями, и если кого в данный момент ветер с дождем не сечет, то сечет его взамен память…

Вот во время такого октябрьского дождя отряд гданьских пограничников под командованием пор. Гаха и маршировал гуськом по трапу ss.* «Готланд» в Новом Порту.

Корабль был шведский, белый; на черной доске в Морском управлении надпись мелом извещала, что сей швед отбывает ровно в 17 часов.

Отряд строем поднялся на палубу и пор. Гах выстроил его, согласно инструкции, на носу, в два ряда, от штурманской рубки до самого якорного борта.

Вихрем подхватываемый дождь сек в лицо всех погранцов на судне, вне зависимости от того, стояли ли они к своему командиру передом или задом. У всех ребят под круглыми фуражками с литым козырьком лица были одинаково залиты дождем.

Капитан «Готланда» сходу вызвал у начальника инспекции раздражение; прежде чем поприветствовать (а одет он был в черный буржуйский резиновый плащ с капюшоном и плевать хотел на дождь!), указал рукой на протекающее небо и продемонстрировал жестом, что это просто невозможно!

— Невозможно? (Нужно было слышать служебный смех пор. Гаха!) Невозможно? Для поляков возможно, а для вас, шведов, выходит, нет?! Невозможно, он мне заявляет! А я заявляю — вся команда обязана стоять на палубе и будет стоять, хоть дождь, хоть не дождь, иначе корабль и на сантиметр от причала не отойдет, обещаю и извещаю! Ясно или нет?!

Пор. Гах говорил все это по-польски и твердо, подразумевая, что если сын Швеции не понимает, так пускай учит польский. Он вложил в свой голос столько служебного рвения, что капитан «Готланда» немедленно капитулировал.

Он неохотно, но дал знак. Зазвонил корабельный колокол. Начали вылезать из теплых уголков недовольные моряки в клеенке и брезенте, двинулись лениво на переднюю палубу, собачьим содроганием стряхивая с себя дождь.

При досмотре (согласно инструкции) полагалось присутствовать всей команде, за исключением капитана, которому разрешалось ждать у себя в рубке, и за исключением плотника, который имел основания ожидать ревизии у себя в мастерской.

Пор. Гах, косая сажень в плечах, стоял посреди палубы, не делая попыток укрыться от дождя; дождь — это дождь, ветер — это ветер, «Готланд» — это «Готланд», а служба — это служба!..

Он вытащил из форменного кармана список команды и стал зачитывать; нимало не смущаясь тем, что перевирает иностранные фамилии и, скорее всего, не там ставит ударение — и что дождь лупит по бумаге, как пулемет по мишени. Рядом с ним стоял отличник боевой и политической подготовки, гордость Пограничной службы, сержант Владислав Рым.

Этот, с симпатичными, в данный момент мокрыми, чертами лица сержант выполнял ответственное задание Народной Польши: когда поручик зачитывал фамилию, а названный моряк говорил «ja» — сержант Рым маршировал пружинистым шагом, заглядывал в лицо, проверял и, достаточно удостоверившись, позволял отойти в сторону.

Так, в соответствии с инструкцией, проходил досмотр команды, дабы какой-нибудь предательский шпион шведский колпак на себя не нацепил и Польшу на смех не выставил…

Среди членов команды ничего не обнаружили достойного бдительности, хотя искали хорошо; но до конца инспекции шведам велено было стоять под дождем, что породило страшные шведские проклятия, которые и сегодня еще можно в Швеции услышать…

После досмотра команды пор. Гах разделил свои силы на звенья: нескольких членов отряда поставил следить за просеянным сквозь сито экипажем, остальных разбил на пары; каждой паре поручалось произвести ревизию, кому в каютах, кому в бункерах, кому в шлюпках, а сержант Рым — спец и ищейка в том, что касается шпионов, — должен был искать там, где подскажет ему бдительный инстинкт.

Вскоре посыпались донесения: каюты пусты; люки проверили три пары и за люки ручаются; уголь отработали две первоклассные пары, шомполами протыкали и за уголь отвечают, чему доказательство вымазанные угольной пылью лица; все палубы верхние и нижние гарантируют пары третья и пятая; в кухне, в мастерских, а также в корабельных уборных все находится в предписанном порядке; в шлюпках, в кладовке, под тентами ни один беглец не обнаружен; кубрик инспектировали две пары с отрицательным результатом; за бортом и на канатах никто не висит; в аптеке имеются крысы, однако ни один перебежчик не найден…

Приняв все эти отрицательные донесения, пор. Гах протер мокрые ресницы и вопросительно заглянул в мокрое лицо Рыма, считавшегося спецом в пограничном ремесле:

— И?

— Чепурковский! — крикнул сержант, оставив «и» без ответа. — Мой тебе совет — полезай-ка в гнездо, а ну, раз-два!

Выскочил из строя юркий, точно белка, погранец, отложил в сторону автомат, сбросил шинель и, хотя руки у него от дождя были мокрые, поплевал на ладони и приложил их к мачте. Выгнул ноги, обхватил ствол, хребет тоже выгнул и, загребая руками, начал карабкаться вверх, точно белка.

Присутствующие на палубе задрали головы и поднимали их все выше и выше — а дождь их в отместку всех скопом по лицу хлестал…

Чепурковский ловко добрался до цели и оттуда отрицательно головой мотал и рукой махал, что в вороньем гнезде враг не прячется.

— И, Рым?

Шведы на палубе проявляли все более явные признаки недовольства, поскольку дождь и вправду сек, и который швед поворачивался вправо, того сек справа, а который влево, того сек слева — ох уж этот гданьский октябрьский ветер…

Сержант Рым не переставал метать взоры направо и налево, и хотя пор. Гах выражал готовность к капитуляции, не сдавался.

— Кордус и Заксе — к вентиляторам! Если сетки сняты, колоть штыками в отверстия!... А я, гражданин поручик, собственноручно трубу проверю!..

Трубу? Из трубы «Готланда» валил черный дым, который в воздухе морщили дождь и ужасающий вихрь — и у пор. Гаха были все основания заподозрить, что сержант Рым в трубе камбалу копченую собрался искать, а не живую душу — и он бы это ему охотно высказал, не будь сержант отличником БПП и спецом.

Снова задрали головы расставленные на палубе погранцы и шведы и следили, как хитроумно сержант Рым карабкается, чтоб ему дым из трубы лицо не выпачкал. Карабкался он по черной трубе, по расположенным в шахматном порядке скобам, и так обнимал трубу, что на палубе завидовали, поскольку трубное тепло его явно сушило и грело.

В процессе этого карабканья вновь вылез из рубки капитан «Готланда» и начальнику инспекции нетерпеливо на часы указал, мол, приближается время отплытия.

Тут, в явном сговоре с капитаном, завыла сирена, и белый пар повалил рядом с сержантом, подбиравшимся к верхнему обручу.

(Коли — объяснял позже в комнате отдыха внимавшим ему подчиненным сержант Рым — коли тебе доверили корабельную бдительность, трубу ты обязан знать также! Трубу вы видите толстой, раздутой, вонючей — тогда как я ее вижу тонкой и полой. Зарубите себе на носу: внутри даже самой толстой трубы, специально в расчете на человеческий глаз утолщенной, находится всего лишь тонкая трубка, по которой идет дым, а остальная часть, как я вам объяснил, пустая, то есть полая. В пустой части каждый из нас мог бы вместе с супругой разместиться, и если учитывать направление ветра, даже вони особой не почувствовать. Инструкция гласит: искать в каютах, в угле, в шлюпках и вообще. Вообще нет упоминания о трубах. Секрет труб я открыл вам наглядно на «Готланде», когда…)

Добравшись по скобам до цели, сержант Владислав Рым изогнулся и запустил глаза в бездну. Едва глянув, утвердительно замахал своим. Еще больше изогнулся и рявкнул в трубу: — Вылезай!

Люди внизу чуть шеи себе не свернули, так пялились на увлекательное зрелище.

— Б…! — выразил свое неудовлетворение пор. Гах — никогда этот Рым не подводит, вечно во всем первый!

Из трубы, в плоском облаке рассеивающегося дыма, сантиметр за сантиметром показывалось бело-черное лицо: белое по причине естественной бледности, а черное по причине испещренности копотью; а в целом худое, со светлой бородкой.

Неутомимый сержант Рым навис над добычей в вихре, дожде и дыму…

С палубы не было видно и слышно, что меж ними происходило: один внутри трубы, другой снаружи, ветер одинаково заглушал обоих, дым обоих одинаково чернил. Не то болтали друг с другом, не то горько друг друга упрекали, кто их знает, довольно долго они тянули и мешкали.

Первым стал слезать по скобам сержант Рым, а за ним пассажир, и этот тихий пассажир ни с того ни с сего как сиганет, и быть бы ему в Балтийском море, кабы сержант за ногу не ухватил. Бдительный сержант (б…!) своевременно предупредил самоубийство, и тихий пассажир, перекувырнувшись, целым и невредимым опустился на верхнюю палубу, у самой штурманской рубки.

Озябшие шведики тряслись в своих клеенках, атакуемые мокрой стужей, а перед пор. Гахом капитан «Готланда» руками разводил в знак того, что ведать не ведал, и не его это вина, если помимо морской торговли существуют на свете политические казусы.

Сгрудившийся отряд прошагал на верхнюю палубу и собрался у трубы — встречать бдительного сержанта с его добычей, которую тот держал за ногу.

Пор. Гах имел при себе служебные наручники, сверкающие, точно мгновение ока, которые немедля пустил в дело. Сверкнуло, точно мгновение ока, и удерживаемый за ногу перебежчик был опутан сталью, навсегда простившись таким образом с неуместными мечтами о далеких странах.

На что погранцы из отряда глядели, вытаращив глаза, и шведы глядели, вытаращив глаза, вторые — с приятным чувством, что их вины в происходящем нет…

Скованного и ослабевшего от впечатлений перебежчика терзал сержант Рым:

— Олесь ты или не Олесь, а я тебе так скажу — когда тебя за горло возьмут, попомни себе: лучше польское «ге» в поле, чем фиалки в Неаполе!..

После этого всплеска поэзии отряд выстроился гуськом, дабы отмаршировать с закованным узником посередке, но был вынужден задержаться с отправлением, поскольку по трапу гуськом поднимался отряд Таможенной инспекции.

Лишь когда те вошли, эти сошли и, сдав пост, зашагали по Новому Порту.

Довольный собой сержант Рым нагнал пор. Гаха и даже заговорил с ним:

— Вот так совпадение, что я этого пойманного мной перебежчика знаю. Это Олесь Форнальский, и никакие уловки ему не помогут, потому что я с ним до войны в Вейхерове в третий класс ходил! Бородку отпустил, чтобы меня обмануть, но я его по форме морды узнал, брат у него на «Дзержинском» ходит, вы только посмотрите, гражданин поручик, что с одноклассником сталось?! Кто мог подумать, что мне этого Олеся придется собственноручно из трубы за шкирку вытаскивать? Вы только посмотрите, гражданин поручик, какие случайности меж людей случаются?! Но нет для сволочи других случайностей и не будет…

Шагавший во главе отряда пор. Гах махал руками раз-два, раз-два, и ничего не отвечал.

— Я говорю «сволочь» и правильно говорю! Мы тут под дождем, на мачтах, в шлюпках мучаемся, а эта сволочь от нас прячется, где никто кроме меня не сообразит, в трубе! Весь наш народ в едином порыве, а единый порыв для народа, я считаю, вещь совершенно необходимая, что также подтверждено на курсах политического повышения, потому что это согласно социалистическому курсу. Я ощущаю невыразимый гнев, если кто норовит от порыва оторваться и сбежать. Я считаю, бегство есть нарушение народной дисциплины, и такого гада, что от народа бежит, готов преследовать хоть в трубе, со свечкой. Кто бежит, тот для меня не Олесь, а перебежчик. Так я понимаю народную бдительность, гражданин поручик! Правильно я говорю? Хорошо тебе или плохо, надо быть в едином порыве, а кто самовольно бежит, тот дезертир, и этого я, коли меня разозлить, на части порву, такой меня гнев охватывает!.. Но — гражданин поручик — сегодня-то у нас болото так болото, чтоб его черти взяли…

Маршировавший в этом болоте по направлению к грузовикам погранслужбы пор. Гах считал своим долгом терпеливо сносить озаренного недавним успехом сержанта Рыма, который не только догнал его, но и болтал, как равный с равным.

— Это вы правильно говорите, гражданин сержант, что перебежчиков надо на куски рвать, но что это вы, гражданин, сказали на палубе своему приятелю из Вейхерова? Польша — «ге», а Неаполь — фиалки?

Сержант Рым стряхнул с круглой фуражки дождь и принялся энергично защищаться:

— Ослышались и не расслышали, гражданин поручик, разрешите доложить! Я просто имею обыкновение каждому дезертиру, которого в угле или в трубе выловлю, излагать старопольский и великолепный, я считаю, стих, что лучше польское «ге» в поле, чем фиалки в Неаполе! Это не против партии! Я если что говорю, так знаю! Или я не отличник службы, или значком Образцового солдата Пограничных войск не награжден, или про меня в газете не печатали? Скажете, не так?

— Ага, ага! — охотно согласился маршировавший во главе пор. Гах, мысленно записывая только что услышанный старопольский стих.

Прогудела сирена «Готланда», прощаясь с Гданьском — а сержант Владислав Рым, забираясь в грузовик, обрадовался:

— Слышите, гражданин поручик? Швед со злости перднул!

 

III

Начальник майор Зенон Бийяс не пускал слова на ветер, когда пугал бедой, потому что беда, после случая с лестницей, начала принимать масштабы бедствия.

Прежде всего, бедствие коснулось пор. Гаха, которого вызвал полковник Серпуховский, по-польски изъяснявшийся правильно — и по-польски пропесочил грубыми словами. Пропесочил грубыми словами за отсутствие социалистической бдительности, а когда пор. Гах отрапортовал, что лестница найдена, тов. полк. Серпуховский сперва удивился, а потом снова пропесочил, мол, чушь несете. Из чего следовало, что полковник не в курсе дела, и тем не менее: я замечаю у вас — песочил он — отсутствие социалистической бдительности, на что в последний раз прошу обратить внимание — песочил — и я относительно вас сделаю выводы — песочил, красный от злости, точно свекла.

Вот, до чего довела эта проклятая лестница пор. Цезария Гаха в процессе его бдительной службы!

А в деле открылись детали и в самом деле любопытные, о которых не мог знать полк. Серпуховский.

Люди нач. Бийяса, вслед за пограничниками, выявили суть заговора, а именно, что лестница взята из сада двух сестер.

Одна сестра — выявили они — была вдовой, значившейся под именем Анна Аниновская — и сестра эта — выявили — занималась выращиванием цветов и ловлей бабочек сперва в Орлове, а после милитаризации территории, в настоящее время, в Гданьске; другая сестра — выявили — не родная, а сводная, старая дева, была до войны учительницей, в настоящее время портниха, не состоящая в профсоюзе, интересующаяся заграничными модными журналами. Эту другую сестру звали Луция Душная и Управление имело с ней дело дважды, один раз по поводу американского моряка, у нее засидевшегося, другой — по поводу инжира, пять связок которого вместе с таинственным и незнамо от кого присланным украшением в виде золотой собачки доставил ей из Южной Америки моряк по фамилии Любанский.

Обе сестры — выявили — были беспартийные, тихие, в картотеке значившиеся как пассивная оппозиция, кроме того, в картотеке рядом с их фамилиями стояли призывающие к бдительности галочки.

Итак, этим двум сестрам, проживающим в Гданьске на улице Земовита, 13, в домике, слепленном из опаленных военным пожаром кирпичей, и окруженном на редкость буйным садом, в котором даже в октябре рдели диковинные цветы, скорее всего, не польские — следствие определило, что именно этим сестрам принадлежала лестница.

Когда это было установлено и запротоколировано, в суть дела (на беду человечества) проник гражданин начальник по морским делам Зенон Бийяс.

Перевод Ирины Адельгейм