Катастрофа нам не грозит, но мы упускаем шанс

C экономистом Гжегожем Колодко, бывшим вице-премьером Польши, беседовал Агатон Козинский

 

— Вы публично хвалили план нынешнего вице-премьера, министра развития и финансов Матеуша Моравецкого, но, с другой стороны, для польской экономики последние два квартала были не самыми лучшими. Выходит, вы поторопились с комплиментами?

— Да, в октябре 2016 г. во время «Дебатов вице-премьеров», которые мы организовали в нашей Академии Леона Козьминского, я говорил об этом плане в доброжелательном ключе, поскольку он того заслуживает. Впрочем, я по-прежнему считаю вице-премьера Моравецкого самой яркой личностью в сегодняшней правящей команде.

— За что вы его хвалите?

— Не столько хвалю, сколько обнаруживаю в том, что он предлагает, больше позитивных сторон, чем негативных, на которых концентрируют внимание другие. Предложенная им «Стратегия ответственного развития» выгодно отличается тем, что представляет собой редкую в польских реалиях попытку долгосрочного взгляда на обусловленности и перспективы экономического и хозяйственного развития нашей страны. И данное обстоятельство я оцениваю положительно, хотя это не означает, что по некоторым вопросам, причем отнюдь не только второстепенным, я не придерживаюсь иного мнения.

— Что вам не нравится в вышеназванном плане?

— Критически я отношусь прежде всего к чрезмерной вере разработчиков в могущество государства и в его возможности предрешать направления развития, хотя я сам принадлежу к сторонникам разумной вовлеченности государства в хозяйственно-экономические процессы. Считаю также, что вице-премьер недооценивает угрозу, которую для его политики представляет бюрократия, — в то время как он весьма сильно на нее рассчитывает, она может подрезать ему крылья. Помимо сказанного, многое из того, что власть в настоящее время делает, не соответствует принципиальным предпосылкам «Стратегии».

— Вы, видимо, имеете в виду, что правительство не в состоянии «довезти» до конца года те бюджетные показатели, которые закладывались в его начале? ВВП должен был вырасти на 3,4%, а фактический его рост, наверно, не превысит 3%.

— Как раз расхождения в величине ВВП между тем, что предусматривалось и что получилось, не особенно меня беспокоят. Ведь точно таким же образом ошибалось решительное большинство предыдущих правительств, хотя, надо сказать, вовсе не те, в которых экономическую политику координировал я*. Так происходило хотя бы во времена Дональда Туска, когда правительство тоже регулярно не добивалось заложенных показателей, причем одновременно с этим правительственная пропаганда с неизменным упрямством «уходила в несознанку», внушая нам, будто мы живем на «зеленом острове»*.

— Служат ли промашки предшественников каким-то оправданием для нынешнего правительства?

— Ничуть. Дело вот в чем: сегодня проблемой является не столько то обстоятельство, что у нас рост ниже предусмотренного, сколько факт, что наш рост ниже того, который мы имели год назад.

— Ежи Квецинский, зам. министра развития, неделю назад в интервью для журнала «Польша» объяснял это чрезвычайно высокой базой, имевшей место годом ранее, — мол, она мешает простому сравнению.

— В этом немало правды, но, тем не менее, все-таки имеет смысл задаться вопросом, произошло ли в польской экономике изменение тенденции на противоположную или нет. По-прежнему всё еще существует возможность, чтобы в будущем году мы вернулись на траекторию роста, которая способна вывести нас в последующий период на уровень, колеблющийся где-то на уровне 4%.

— Правительство заложило на 2017 год рост 3,6% — меньше, чем вы.

— Нет, я говорил о возможностях, о потенциале польской экономики, который сегодняшнее правительство, с одной стороны, переоценивает, а с другой — не в состоянии использовать. В длительной перспективе Польша способна достичь динамики роста около 4%. Пока что нет продвижения к такому темпу, а правительство, невзирая на это, смотрит в будущее более чем оптимистически. У подобного взгляда есть некий привкус волюнтаризма, проявления которого я вижу и в «Стратегии ответственного развития». Вдобавок на упомянутые калькуляции опирается весь бюджет. Это рискованно, потому что в ситуации, когда заложенные показатели не удастся реализовать, возникнут финансовые проблемы.

— Насколько серьезен риск того, что правительство и в 2017 г. тоже не «довезет» до его конца заложенные показатели?

— Я исхожу из того, что бюджет в текущем году «сойдется». Иными словами, дефицит будет колебаться вокруг 3% ВВП, а дальше креативная бухгалтерия и мелкие ухищрения из сферы инженерии публичных финансов уж как-то помогут «подогнать» его до уровня 2,9%. Тем более что улучшается — и за это я как раз хвалю нынешнее правительство — собираемость налогов. Но раньше или позже публичные финансы станут расходиться в том смысле, что расходы будут расти быстрее, чем доходы, а должно быть наоборот.

— Что станет причиной такого расхождения?

— Правительство вписывает в бюджет всё больше «жестких» расходов, тогда как доходы не будут расти ожидаемым образом. Это приведет к тому, что бюджет перестанет закрываться при падающем дефиците, и он не будет сходиться при возрастании его величины — как абсолютной, так и относительной.

— Вы утверждаете, что в 2017 г. бюджет сойдется. В таком случае, когда начнется расхождение?

— Я утверждаю, что он может «сойтись» при официальном дефиците 2,9% ВВП, но может случиться и так, что уже в середине 2018 г. Европейская комиссия вновь наложит на Польшу санкции в рамках процедуры чрезмерного дефицита, если и в последующие кварталы нынешнего года экономическая динамика тоже станет ослабевать, а из-за суживающейся вследствие этого налоговой базы доходы окажутся меньше тех, что закладывались в бюджет. С 2018 г. всё сильнее будут накапливаться такие новые, дополнительные расходы, которые и политически, и законодательно уже предрешены. Их наслаивание в связи с программой 500+*, понижением пенсионного возраста, более высокими минимальными зарплатами (в том числе и в бюджетной сфере), повышением не облагаемой налогами суммы, введением целого ряда бесплатных лекарств для лиц старше 75 лет и другими подобными действиями — это уже не прогноз. Это обязанности государства, по которым правительство будет вынуждено расплатиться даже в том случае, если оно не получит более высоких доходов, поскольку отказаться от таких ошибочных программ, как 500+ либо снижение пенсионного возраста (или же хотя бы только модифицировать их) будет безумно трудно.

— Вы называете программу 500+ ошибкой? Но ведь это же крупнейший успех партии «Право и справедливость» (ПИС).

— Указанная программа в сочетании с понижением пенсионного возраста — это крупнейшие ошибки названной политической партии, так как, с одной стороны, они не способствуют достижению тех целей, которые ПИС провозглашает при каждом удобном случае, а с другой — на их реализацию не найдут твердого и неинфляционного финансирования. Эти решения отомстят правящей партии.

— Отомстят? Перечисленные программы дают ПИС шанс выиграть выборы в 2019 г.; без них это было бы невозможно.

— Наверняка оппозиция не может идти на выборы, говоря, что отменит 500+ или что снова поднимет пенсионный возраст. Такие лозунги были бы политическим самоубийством. Диковинное сочетание, не так ли? В социально-экономической политике совершается серьезная ошибка, но она связывает руки оппозиции, а вовсе не власти, которая является автором данной ошибки. Отмечу попутно, что это показывает, насколько большие задачи стоят в области экономического обучения нашего общества. При этом я не думаю, что программа 500+ действительно приведет к возрастанию рождаемости. Если даже оно произойдет, то на более многочисленное потомство будут решаться многодетные семьи, у которых и без того уже есть четверо или пятеро детей.

— В результате детей все равно станет больше.

— Но в самых бедных семьях — так как проблема бедности чаще всего затрагивает именно многодетные семьи, — а главная проблема заключается в том, чтобы первый ребенок рождался раньше, нежели теперь, когда возраст матери — 29 лет. Однако особенно важно — переломить доминирующие ныне модели семьи: 2+1 и 2+2. А вот из-за дополнительных 500 злотых в месяц количество маленьких человечков в семьях с одним ребенком или вообще бездетных не увеличится, потому что для таких семейств самое важное — это стабильная работа. Многие женщины не в силах решиться на очередного ребенка, так как боятся выпасть с рынка труда. Таким образом, вместо того, чтобы пассивно и автоматически тратить 1,25% ВВП на программу 500+, лучше поискать продуманные способы обеспечения более качественной опеки над детьми дошкольного возраста и увеличить финансирование внешкольных занятий, чтобы дать родителям, особенно матерям, гарантию, что после рождения еще одного чада они не выпадут с рынка труда, поскольку на сегодняшний день именно тут их самое больное место. И на это есть смысл израсходовать даже несколько миллиардов злотых, а не давать ежемесячно по 500 злотых — в том числе и на детей из богатых семей. Это экономическая бессмыслица и политическая ошибка.

— Вы сказали, что со временем ВВП может расти даже на 4% в год. Откуда такое убеждение?

— Польше не грозит никакая ловушка среднего развития*. Это еще один фетиш и устрашающая чушь, эдакое мумбо-юмбо, без всякой критики импортированное из-за океана. Нас не ждет экономическая катастрофа, мы не приговорены к неизбежному кризису или серьезному срыву, хотя есть люди, которые желают теперешней власти именно этого, так как считают подобный вариант единственным способом возвратить себе власть или же дорваться до нее впервые. Это правда, что ситуация отчасти непредсказуема, однако такая неопределенность обусловлена в большей степени внешними факторами, нежели внутренними. Но суть дела не в том, что произойдет в 2017 или 2018 годах — это годы, которые надо пережить. Игра идет за завтрашний день, а в сущности касается послезавтрашнего и еще более отдаленного будущего. Мы начали разговор с так называемого плана Моравецкого, но он распространяется не только на ближайшие несколько лет.

— Авторы вышеупомянутого плана рисуют в нем свое видение развития Польши на ближайшие 25 лет.

— Вот именно. Попытка сформулировать долговременную перспективу развития нашей страны, учитывающую и демографические процессы, и технологические изменения, и природную среду, а также и глобальный контекст, — это и есть сильная сторона указанного плана. Однако уже в среднесрочной временной перспективе он расползается ввиду диссонанса экономических макропропорций и из-за нарастающей несбалансированности публичных финансов. Мы уже беседовали на сей счет.

— ПИС утверждает, что дополнительные расходы — как социальные, так и инвестиционные — будут финансироваться благодаря тому, что в налогообложении «законопатят щели». Ежегодно мы теряем на этом чуть ли не 90 млрд зл., т. е. почти 22 млрд долл. Разве нет шансов вернуть в казну хотя бы часть этих денег?

— Какие 90 миллиардов?! Если бы в этой мифической налоговой дыре действительно лежали такие огромные деньги, то основную их долю мы бы уже давным-давно нашли.

— Только в 2016 г. правительство с помощью «уплотнителей» в налоговой системе получило около 10 млрд зл., а оно продолжает и дальше шлифовать инструменты, которые должны повышать налоговую эффективность.

— Поддерживаю. Это радует, но я по-прежнему считаю, что посредством так называемого уплотнения налоговой системы нам не удастся увеличить доходы нашей общей кассы в масштабах, измеряемых десятками миллиардов злотых. Чем больше, тем лучше, но еще лучше сперва проверить, чего можно достигнуть, и лишь потом расходовать настоящие деньги, а не сперва решать, каким образом их потратить, и потом удостоверяться, что они отсутствуют. В смысле обещаний ПИС словно бы бегал наперегонки с Трампом — с той лишь разницей, что он после завоевания президентского поста отказывается от многих своих нелепых обещаний, которые дал в ходе избирательной кампании. Некрасиво до такой степени не держать слово — ведь коль скоро он поступает подобным образом, то либо раньше ошибался, либо врал, разве не так? — но это разумнее, чем упрямо и своенравно погрязать в попытках реализовать нереалистичные, а иногда и попросту вредные заверения. Этим трампизм отличается от ПИСизма.

— Вы ссылаетесь на Дональда Трампа?

— Да, и на его иррациональные обещания, что он построит стену на границе с Мексикой, что наложит 45-процентную пошлину на импорт из Китая или что распустит североамериканскую зону свободной торговли НАФТА. От преобладающего большинства таких посулов он откажется — и уже это делает. ПИС тоже наобещал множество вещей, которые дали ему возможность прийти к власти, но, невзирая на их нерациональность, партия упорно стоит на своем и, к сожалению, пробует форсированно реализовывать обещанное.

— Когда мы заплатим по счетам?

— Не сразу, но уже в 2019-20 гг. начнет выявляться и может нарастать глубокий и структурный бюджетный дефицит, при котором не удастся удержать экономическую динамику на уровне выше среднего. При таком фоне ошибка «Стратегии» Моравецкого состоит в принятии крайне оптимистических предположений о том, что уже в 2030 г. потребление в польских домашних хозяйствах сравняется со средним показателем по Евросоюзу.

— В Польше должно быть так же, как в Италии, — таково предсказание.

— Чтобы достичь подобного результата, темпы экономического развития Польши должны были бы значительно ускориться и осциллировать где-то в районе 4-5% в год, а не на уровне 2-3%. Игра идет именно за то; чтобы Польша развивалась в более быстром темпе, нежели богатая часть Европы, ибо только таким способом мы ощутимо уменьшим различия, отделяющие нас от нее.

— Каким образом ускорить темп развития страны? Предположим, что нет ни программы 500+, ни снижения пенсионного возраста. Как в таком случае поступали бы вы сами?

— Первым делом я задался бы вопросом о причинах недавнего замедления. Их две. Первая — это меньшая, чем ранее, динамика инвестиций, вторая — относительно медленный рост потребительского спроса, а это явление представляет собой прежде всего следствие того, что рост вознаграждений за труд на протяжении многих лет не поспевал за ростом его производительности. Прибыли увеличивались быстрее, чем зарплаты, но из-за дестабилизации, в том числе и политической, а также из-за неуверенности в нашем будущем они инвестировались лишь частично.

— Как это изменить?

— Стабилизировать ожидания. Потребительские расходы оживляют экономику на короткий период, тогда как в долговременной перспективе ключевыми факторами являются сбережения и инвестиции. У нас хромают некоторые публичные инвестиции, пользующиеся евросоюзными средствами, но и частные предприятия не увеличивают свои инвестиции, потому что располагают неиспользованными производственными мощностями и не знают, в каких условиях им придется действовать в ближайшие годы. Этого не удастся изменить без окончания польско-польской войны.

— Выходит, источник проблем лежит в политике?

— Текущая политическая ситуация — гадкая, и она не способствует ни аккумуляции капитала, ни его оптимальной локализации. Я отнюдь не считаю, что мы приговорены к этой гадости, но пока дела обстоят именно так, как обстоят. Что же тогда делать? Следить, чтобы власть совершала как можно меньше ошибок, а также всячески помогать предприимчивости и местному самоуправлению. Что же касается экономической политики, то стоило бы организовать мозговой штурм и спросить у нескольких хороших экономистов, сохранится ли зона евро или она рухнет. Верный ответ на этот вопрос имеет огромные последствия для польской экономической политики.

— Действительно, с 2008 г. евро не в состоянии уверенно стоять на ногах.

— Уже вскоре вернется дискуссия о Грекзите, появляются также вопросы о последствиях референдума в Италии.

— Италия может оказаться для общей валюты некой бомбой с тикающим часовым механизмом.

— Тем более вопрос о будущем зоны евро настолько важен. И именно по этой причине как раз сейчас есть смысл задать себе вопрос, не должна ли Польша принять евро.

— Сейчас? Когда у этой общей валюты такое количество проблем?

— Да. Ее принятие Польшей очень укрепило бы евро, а вместе с тем, устраняя спекуляции вокруг курса злотого, существенным образом стабилизировало бы ожидания и вслед за этим повышало бы конкурентоспособность нашей экономики. Мы удовлетворяем критериям вхождения в зону евро, так что могли бы уже сейчас приступить к переговорам с Европейской комиссией о том, по какому курсу надлежало бы менять злотый на евро. Разумеется, этот курс должен быть выше теперешнего, потому что злотый недооценен, как минимум, на 10%. Польская экономика обладает немалым набором козырей — особенно надо отметить производительность труда, растущую быстрее, чем в зоне евро. По ходу дела можно было бы значительную долю наших валютных резервов, достигающих в эквиваленте 100 млрд евро, предназначить на погашение части внешнего долга. Если бы из Варшавы поступил однозначный сигнал, что мы хотим иметь у себя евро, то наша экономика выиграла бы на этом, а позиция Польши в Европейском союзе качественно укрепилась, особенно в контексте Брекзита. Польша стала бы страной, находящейся не на периферии Евросоюза, а в его ядре, к чему она и стремится.

— Не ввергло ли бы это Евросоюз в еще большее состояние неуверенности, чем теперь?

— Такой шаг Польши облегчил бы стабилизацию зоны евро, а заодно поддержал весь Евросоюз, который сегодня столь ослаблен кризисом. Наряду с этим польские предприниматели попутно обрели бы прочные «якоря» и не должны были бы беспокоиться по поводу постоянно меняющегося валютного курса, — а ведь торговля в евро составляет три четверти нашего зарубежного торгового обмена. Подобное чувство стабилизации в сочетании с более высокой предугадываемостью того, насколько окупаемы такие наши проекты, которые ориентированы на заграницу, тоже помогло бы динамизировать инвестиции. ПИС располагает сегодня всеми инструментами, необходимыми для выполнения данного шага: правительством, сеймом, сенатом, президентом, Национальным банком Польши. Но не сделает этого.

— Потому что видит риски — и экономические, и политические.

— Риск есть, но неиспользование такого варианта означает несомненный отказ от выгод, которых можно тем самым достичь. Разве что мы принимаем, что евро не сохранится.

— Где решатся судьбы евро, его будущего? В Афинах и Риме либо скорее в Берлине и Франкфурте? А может, в Пекине и Вашингтоне?

— Прежде всего в Берлине. Нельзя исключить, что в какой-то момент за пределами зоны евро очутится Греция, но это не обязательно должно означать конец самого евро. Зато, если бы единая валюта перестала интересовать Германию, это означало бы ее конец.

— В состоянии ли валютный союз выдержать и сохраниться в ситуации, когда начала бы рушиться экономика Италии? Или же если итальянцы на референдуме решили бы выйти из него? Это ведь все-таки гораздо большая страна, нежели маленькая Греция.

— Выход Италии из зоны евро маловероятен. Но даже такой шок не означал бы конца евро. Это могло бы случиться в том случае, если Германия сочла бы, что за продолжение проекта общей европейской валюты она платит больше, чем получает. А до этого по-прежнему далеко.

— Вы уговариваете входить в зону евро, но сегодня в мире просматривается скорее противоположный климат. Всё чаще говорится о протекционистских действиях; их обещал хотя бы тот же Трамп. В общем и целом, на политической сцене звучит всё больше антиглобалистской риторики. Это что, сиюминутный тренд, а спустя какое-то короткое время экономика и политика потекут по старому руслу? Или, быть может, мы говорим об устойчивом изменении?

— Глобализация, если определять ее как можно короче, — это наднациональная либерализация и интеграция. Безусловно, она имеет гораздо больше достоинств, чем недостатков, и пользу из нее извлекает вся мировая экономика, в том числе и польская. Считаю, что, несмотря на множащиеся проблемы, глобализация неотвратима, но не в существующей до сих пор форме. Попытки упорно держаться за эту форму привели бы к тому, что в книге «Странствующий мир» я назвал Еще Большим Кризисом. Это, к сожалению, не исключено, но вместе с тем и не является неизбежным.

— Сегодня оба эти процесса всё чаще ставятся под сомнение, нам предоставляется выбор — действовать так, как Трамп или пойти по пути Брекзита.

— Это нечто кратковременное, оно пройдет. Глобализация необратима по двум принципиальным причинам. Во-первых, за ней стоят мощные интересы сделавшихся сетевыми наднациональных корпораций. Во-вторых, глобализация — это, кроме всего, еще и мощное технологическое изменение, а также способ культивировать предприимчивость. И потому надо искать такую стратегию, которая позволит нам включиться в данную стадию глобализации, причем максимально выгодным для нас способом.

— Как вы в этом смысле оцениваете план Моравецкого?

— В нем много разумных предложений по данной проблематике, но я бы предостерег от так называемого экономического патриотизма, к которому так стремятся некоторые, потому что при усиливающемся политическом и культурном национализме этот подход может попахивать ксенофобией, а она была бы убийственной для польской экономики. Мы непременно должны реализовать стратегию роста, движимого экспортом, а это требует от нас всё более широкой открытости и более глубокой интеграции с мировой экономикой. Необходимо помнить, что важным элементом глобализации являются механизмы региональной интеграции. Перед лицом доминирования американского доллара и в связи с китайским планом построения нового шелкового пути ослабление Европейского союза было бы роковой ошибкой.

— Трамп указал в ходе своей кампании на один из побочных эффектов глобализации, который никем ранее не затрагивался, — на то обстоятельство, что от глобализации благодаря более низкой цене товаров выгадывают все, но какая-то часть людей теряет доходы. В самих США таких оказалось настолько много, что они привели Трампа к власти. Как минимизировать указанный побочный эффект?

— Только через «бегство вперед». Наверняка нет никакой возможности повернуть колесо истории вспять. Поэтому необходимо и дальше продвигаться по пути глобализации, в растущей мере опираясь, однако, в ней на атрибуты общественной рыночной экономики, а не на неолиберализм, который обогащает немногих за счет большинства. Одновременно следует усиливать процессы региональной интеграции, так как это не противоречит глобализации, но зато может облегчать управление последнею через посредство наднациональной и общемировой координации хозяйственно-экономической политики.

— Стало быть, вы хотите еще больше того самого, что породило кризис, который вынес Трампа во власть.

— Да откуда вы это взяли? Как раз наоборот. Необходимо бороться с новым национализмом. Необходимо противопоставить ему концепцию, которую я называю новым прагматизмом. Трампизм — это продукт своеобразного, прямо-таки небывалого скрещивания неолиберализма с популизмом. Данный гибрид обречен на катастрофическое поражение, хотя сегодня еще неизвестно, во что это обойдется и как распределятся соответствующие затраты. Трамп говорит, что в результате глобализации многие люди в США потеряли работу, но ведь где-то в других местах еще большее число тамошних жителей ее нашли, да и в самих Соединенных Штатах показатель безработицы находится теперь на одном из самых низких уровней за всю историю, потому что он составляет всего лишь 4,8%. Конечно же и в этой стране имеются территории со структурной, а не конъюнктурной безработицей, ибо где лес рубят, там и щепки летят. Такие ситуации надлежит корректировать, и ровно для этого существует государство, поскольку сам по себе рынок подобную проблему не решает.

— Пока что оно нигде не вносит никаких коррективов — отсюда и этот наблюдаемый нами своеобразный «бунт» избирателей во всём западном мире.

— Не надо перебарщивать с этими «нигде» и «никаких», потому что делается много разного, но, конечно же, я скажу «да» — можно делать больше и лучше, причем как раз новый прагматизм и показывает, каким именно образом следует действовать. Но не вопреки глобализации, не против хода истории, не борясь с ее течением, а надлежащим образом корректируя направленность исторического потока. Крах глобализации стал бы катаклизмом, а посему надо выстраивать ее иначе, поскольку, если этого не делать, то вместо нового прагматизма и цивилизационного прогресса случится катастрофа, до которой может довести новый национализм. В современном мире его нарастание видно в столь разных странах, как США и Россия, Турция и Польша, Голландия и Мьянма, Франция и Зимбабве, Венгрия и Боливия, Австралия и Армения. И из данного явления может проистекать только несчастье. Именно поэтому я убеждаю в необходимости бегства вперед по пути, который нам указывает новый прагматизм.