Новая Польша 4/2016

Зузанна Гинчанка

Зузанна Гинчанка. Фото: East News.

Зузанна Гинчанка (1917—1944), польская поэтесса и переводчица.

Ее называли самой красивой женщиной Варшавы тридцатых годов прошлого века. «Она выглядела как Суламифь, — писал театровед и литературный критик Ян Котт. — Один глаз у нее был черный настолько, что радужка, казалось, закрывает зрачок, а второй — карий, с радужкой в желтую крапинку. Все восхищались ее стихами, в которых, как и в ее красоте, было что-то от персидской касыды»1.

 Зузанна Полина Гинцбург родилась 9 (15) марта 1917 года в Киеве. Спасаясь от октябрьской революции, мать и отец поэтессы — Цецилия и Шимон — переехали вместе с маленькой дочерью в Ровно на Волыни, где жила семья Сандберг, родители Целилии, которые держали магазин колониальных товаров на главной улице городка. Вскоре Шимон Гинцбург оставил семью и в поисках лучшей жизни эмигрировал в Америку, где его следы затерялись. Через некоторое время мать Зузанны также покинула Ровно — она снова вышла замуж и уехала в Испанию. Воспитанием девочки занялись дед с бабкой, в доме которых говорили исключительно по-русски. Но в Ровно, где были перемешаны национальности, культуры и обычаи, было нетрудно познакомиться с ровесниками-поляками, с их завораживающим Зузанну языком и авангардной, бурно развивавшейся с 1918 года поэзией. Будущая поэтесса сама решила выучить польский и из четырех гимназий города выбрала польскую. Именно здесь, в школьной газете, она в 1931—1933 гг. печатала свои первые стихи. Кроме этого официального дебюта сохранились две довольно объемистые тетради юношеских стихов Гинчанки. Это тексты эмоциональные, полные восторга от мира, веры в силу слова и собственные творческие возможности:

 

Как Атлант на плечах держу свое небо гордо —ввысь себя продолжаю:кислородом —паром —азотом —барометр сердца кровь плавит серебром ртути,меряет тяжесть счастийударами слов пульса

Радостная мифология2

Во многих ранних стихотворениях Гинчанки звучит эхо поэтики Тувима, его словотворчества и этических поисков.

Но у молодой, непокорной поэтессы были и свои амбиции — выработать свой собственный, женский голос и переделать старый мир с его застывшими условностями, традиционными иерархиями и старосветскими обычаями. Она смело демонстрирует свою сексуальность и требует революции:

 

Мы требуем конституции, требуем права священного,перед миром открыто признавать без смущениячто в нас бушует лимфа,в слова облечь желания, идущие из сердца,сказать, что есть и грудь у нас, а не только перси,что женщина — не нимфа,мы требуем конституции и прав ежедневных,пора уже понять, что и мужчина — не евнух,и мышц воспеть напор,пора уже сознаться, что любовь людей кружит,и выйти из-под кучи розовых кружевв мир натуральных — норм!

Бунт пятнадцатилетних

 

В 1934 году Гинчанка под псевдонимом Сана (это была сокращенная форма ее имени, так ее называли домашние и сверстники) участвовала в поэтическом конкурсе эксклюзивного варшавского журнала «Вядомости литерацке» и была отмечена жюри за стихотворение «Грамматика», посвященное рефлексии над словом. Польским словом, пробуждающим в ней эмоции и вызывающим эстетический восторг, но требующим при этом глубокого понимания, сознательного осмысления и тяжелой работы мастера:

 

— а врастаешь в слова так радостно,в них влюбляешься без труда —берешь их в ладонь и подносишь к свету, словно бокал вина.

Грамматика

 

Однако, как кажется, важнее, чем внимание жюри конкурса, было для молодой поэтессы то, что ее стихи вызвали интерес самого Тувима! Именно после его уговоров Зузанна в 1935 г. переехала в столицу, где поступила на отделение педагогики Варшавского университета. Она сразу же покорила своим талантом, красотой и индивидуальностью местное артистическое сообщество — как признанных уже Скамандритов (к которым, кроме Тувима, принадлежали Казимеж Вежинский, Ян Лехонь, Антоний Слонимский и Ярослав Ивашкевич), так и незнаменитых тогда еще дебютантов (Гинчанка относилась к кругу верных друзей Гомбровича). В частности, благодаря этому успеху в обществе уже в 1936 г. в известном издательстве Пшеворского вышел ее первый и, как оказалось, единственный поэтический сборник под названием «О кентаврах», удивительный своей зрелостью, жизненной мудростью, чуткостью к слову и ко всем, в том числе и недоступным непосредственному восприятию, оттенкам реальности. Самой яркой чертой этих текстов, бросающейся в глаза при первом прочтении, можно назвать укорененность в традиции европейской культуры: античной (как в заглавных «Кентаврах») и библейской. Гинчанка, однако, не верит безоговорочно давним историям, догматам и сентенциям. Она заглядывает под поверхность вещей. Спрашивает. Отрицает. Она ведет свои поиски подлинной сути окружающей ее действительности:

 

Густой беременный океан рычит под стеклянной коркойрозовомышцая пантера взрывает шелковый мех —библейский божий кит пылающим жиром наполнен,как божий библейский архангел на звездах струит свой блеск. Видишь —все потому.Чернозем разрывает улицу.Под каждой немой оболочкой скрыта петарда смысла.Небо прожжется от звездкак от горящих факелов —Прилив и отлив влечений набухание времени вызовет.

Содержание

 

Доказательством любознательности поэтессы может служить замыкающее сборник стихотворение «Улов», построенное как диалог между Рыбачкой и Морем. Оба они являются представителями свободного от культуры мира природы, стихий, хаоса. Разница между ними касается возможностей познания: девушка уверена в том, что мир природы поддается рационализации и, следовательно, вербализации; ее собеседник, наоборот, стоит на стороне интуиции и догадок.

После публикации сборника «О кентаврах» Рыбачка-Гинчанка посвятила свои дальнейшие поэтические поиски работе над словом, углубляя тему роли поэта в большой истории. Например, дошедшая до нас только во фрагментах поэма «Ландшафты», в которой поэту, одетому во «фрезу и жабо», она противопоставляет гребца, «вооруженного» арфой — символ стражника заклятых событий прошлого в словах песни. Эти песни — и здесь уже речь идет о стихотворении «Современность» — обязанность поэта, живущего лицом к лицу с ужасной действительностью «разбитых палуб», «беспомощного экипажа», ученых, «чудных, как крабы», и творцов, «замолчавших от холода». Хотя девушка отдает себе отчет в том, что как поэтесса должна занять однозначную позицию перед лицом приближающейся катастрофы, она пока не может этого сделать или не готова отказаться от иллюзий, от жизни в разноцветном саду. В области поэтики этим «метаниям» соответствуют постоянные колебания между «шарманочным» стихом Скамандритов — регулярным, напевным, гармоничным — и визионерским, разрушающим регулярные структуры авангардным стихом, предвещающим скорую гибель, закат. Простейшим способом Гинчанка выразила эту дилемму, эти диссонансы в опубликованном перед самым началом войны стихотворении «Май 1939»:

 

Что-то должно случиться:то я надежды полна,А то по ночам не спится —любовь грядет иль война. Приметы войну предвещают:кометы или слова.Другие любовь обещают:сердце, в круг голова. Ночная комета блеснула,дневная взошла звезда.Любовной весной пахнуло!Но нет, не любовь. Война! Луна округлилась весенняяи навеяла снов.Весна, весна ты военная!Но не война. Любовь!

 

Это двухголосие заметно и в сатирических произведениях, которые Гинчанка печатала в основанном в 1936 году юмористическом журнале «Шпильки». С одной стороны, участница веселых дискуссий и встреч в кафе пересказывала застольные шутки, сплетничала на тему шляпок подруг и графоманских стихов друзей, даже флиртовала с поклонниками, с другой стороны, эта исключительная красавица, Суламифь, Рахель, Звезда Сиона, на собственном опыте ощущала ненавистную антисемитскую охоту. Так в стихотворении «Охота» оказывается, что охотники «в порыве, достойном рыцаря и мужа», «с упорством муравья» в «гуще прошлого» и в «делах минувшего» ищут… «бабку-еврейку».

Предчувствиям и предвидениям катастрофы Гинчанки суждено было очень скоро сбыться. В июне 1939 года поэтесса уехала на каникулы к бабушке в Ровно, где ее застала война. Как только во Львове начали собираться убегавшие из центральной Польши писатели и критики (туда переехал Союз польских литераторов), Зузанна присоединилась к своим варшавским коллегам. Она поселилась в особняке на улице Яблоновских, принимала участие в общих предприятиях СПЛ, переводила стихи Павла Тычины, Владимира Маяковского, Армана Леруа де Сент-Арно. В польских культурно-общественных журналах («Нове виднокренги» и «Альманах литерацки») она опубликовала также два своих стихотворения — «Пробуждение» и «В битве за урожай». Оба, хотя не без обязательного влияния идеологии, были уже лишены и подросткового бунта, и катастрофического визионерства. Они были полны гармонии, понимания мира и согласия с ним:

 

Вот смотрю, пробудившись от видений кошмарных.Из хаоса, рассеивая мглы и тайны,В уме возникает мир простой и великий.

Пробуждение

 

Несмотря на все, что окружало ее и ее близких, несмотря на смерть бабки от сердечного приступа по дороге в лагерь смерти, несмотря на растущее одиночество, поэтесса героически верила в спасение.

Из текстов, которые она тогда писала, почти ничего не сохранилось. Друг Гинчанки Францишек Гиль признавал: «В то время ничего не сохраняли на будущее. Мы были слишком заняты сохранением жизни и не уберегли того, что могло продлить ее жизнь в другой, прекрасной форме»3. Подтверждением и одновременно опровержением этих слов, которые излучают страх и решимость в борьбе за выживание, может служить последний эпизод биографии Зузанны и тот след, который он оставил в ее последнем поэтическом признании. Дело в том, что в 1942 году поэтессе чудом удалось избежать ареста. После доноса хозяйки дома на улице Яблоновских она, благодаря помощи друзей, перебралась в Краков. В написанном тогда стихотворении Гинчанка не постеснялась упомянуть доносчицу, обвиняя ее напрямую, и после войны текст стал уликой в процессе против гражданки Хоминовой, на которой лежала часть вины за трагическую смерть польской Суламифи…

 

Non omnis moriar — вам все мои владенья,Вам скатертей луга, шкафов моих твердыни,Просторы простыней, постель на загляденьеИ платья светлые вам оставляю ныне.Наследника по мне не будет никакого.Пусть вам достанутся еврейские вещички,Тебе, доносчица, львовянка Хоминова,Сынку-фольксдойчу, вам, — так шарьте же, ищите!Пусть вещи служат вам, чужим отдать их глупо.Не лютня вам нужна и не пустое имя.Я помню вас, и вы, когда ходили шупо.Вы помнили меня, с приметами моими.Приятели мои пускай бокал подымутВ честь похорон моих и своего богатства:Блюда, подсвечники, макаты и килимы —Ночь напролет пусть пьют, с утра — за дело браться:Камней и золота искать, нет ли чего-тоВ матрацах и в тахте, в белье, в коврах настенных.О, как пойдет кипеть в руках у них работа.Конского волоса клубки, морского сена,Из вспоротых перин, подушек тучи перьевИм руки оперят, крылья они расправят,Кровь моя слепит пух, что по квартире реет.И окрыленных их вдруг ангелами явит.

non omnis moriar4

Помимо ироничной аллюзии к «Exegi monumentum» Горация, в стихотворении есть непосредственная отсылка к «Моему завещанию» Юлиуша Словацкого. Однако гордость художника и вера в вечную жизнь слова сменяются у загнанной поэтессы уже не только обвинением одной плохой женщины, но и горькой насмешкой надо всем, чему учило ее многовековое искусство: над гуманистическими идеалами единства человечества, над ответственностью за другого. Она сохраняет одно — совершенство поэтической формы. Той, которая прошла испытание столетиями.

«Даже если бы она оставила после себя только это одно стихотворение, это свое горькое “non omnis moriar”, — написала Анна Каменская в 1974 году, — она уже им одним заняла бы твердое место в польской поэзии. Говоря словами Юлиуша Словацкого, карта польской поэзии “веки здесь будет плакать и слез ей не хватит”» 5.

В Кракове Гинчанке не удалось укрыться от взглядов любопытных, алчных или трусливых соседей. Ее выдал гестаповцам кто-то из жильцов дома на улице Миколайской, где находилось ее последнее убежище.

Зузанна Гинчанка была расстреляна в самом конце войны — зимой 1944-1945 годов.

«Прошу тебя, — писал после войны Витольд Гомбрович Станиславу Пентаку, оба дружили с Зузанной еще в Варшаве, — напиши мне, когда и как умерла бедная Гина. Почему ты пишешь, что ее мучили? […] Мне вспомнилось, как однажды на Мазовецкой, возвращаясь домой из “Зодиака”, я объяснял Гине, что на эту приближающуюся войну надо обязательно запастись ядом. А она смеялась» 6.

«Среди миллионов, уничтоженных немецкими палачами, она была точечкой, — такими горькими словами Каменская подытожила свои размышления о последнем стихотворении Гинчанки. — Среди сотен творцов польской культуры она стала нереализованной возможностью, болезненной, невосполнимой потерей…»7.


1J. Kott, Przyczynek do biografii, London 1990, s. 41.
2Переводы приводимых стихов выполнены по изданию: Z. Ginczanka, Wiersze zebrane, oprac. i wstęp I. Kiec, Sejny 2014.
3Ф. Гиль, отзыв из частного собрания Юлиуша Виктора Гомулицкого, в архиве автора.
4Перевод Натальи Астафьевой, в: Польские поэтессы. Антология. СПб, Алетейя 2002, с. 267.
5A. Kamieńska, Testament ironiczny, w: Od Leśmiana. Najpiękniejsze wiersze polskie, Warszawa 1974, s. 219.
6Из письма Витольда Гомбровича Станиславу Пентаку; корреспонденция из собрания Музея литературы им. Адама Мицкевича в Варшаве.
7A. Kamieńska, там же.