Новая Польша 2/2017

In memoriam

Фото: К. Дубель

Юзеф Хен, писатель
Познакомились мы, наверное, лет семьдесят тому назад. Я — уже после дебюта, он — после работы в медицине, но с явной литературной страстью. И эта страсть у него, как я догадался, со школьных лет. Мечислав Яструн, выдающийся поэт, его учитель по довоенной гимназии в Лодзи, признался мне, что боялся этого ученика: он все знал лучше. Не как „besserwisser”, самодовольный всезнайка — он на самом деле знал лучше.
Нас сближало трудное прошлое, запутанные военные приключения (если это можно назвать «приключениями»), познание России, опыт, который остался у нас в памяти, близость с людьми — у него, естественно, по большей части из интеллигентских кругов, у меня с выходцами из низов. Ну и зародившиеся в те времена сходные читательские увлечения. И наконец — кино. В шестидесятые годы Ежи Помяновский был литературным руководителем киностудии, на которой по моему сценарию снимали фильм «Два ребра Адама». Сотрудничество — профессиональное, но обращение тактичное (что редкость в этой среде).
Помню, что в качестве театрального критика он защищал приехавший в Польшу театр Брехта, на который у нас, с подачи товарищей из ГДР, пытались нападать. Защита была весьма эмоциональной и, насколько я помню, эффективной. Он не сразу сообщил, что переводит Бабеля. Эти переводы, когда они наконец вышли, были сразу признаны мастерскими.
Я старался, насколько мог, читать русскую литературу в оригинале. Как-то раз, один в доме у дочери, я открыл «Одесские рассказы» Бабеля, тонкую книжечку в переводе Помяновского. Меня восхитил этот плотный, чувственный и необыкновенно изобретательный польский язык. Я невольно задумывался, как то или иное предложение могло звучать по-русски. Как с этим справился Бабель. Такой извращенный мыслительный процесс: как будто Бабель переводил Помяновского.
Когда в Париже начали выходить по-польски произведения Солженицына в отличных переводах какого-то Михала Канёвского, у меня не было сомнений, что эту работу выполняет Ежи Помяновский, как раз тогда преподававший в итальянских университетах. Ведь помимо прекрасного пера, требуется еще знание реалий. А его иногда явно не хватало переводчикам-эмигрантам.
Не могу опустить здесь одну личную заметку — именно благодаря синьору профессору во Флоренции вышли две мои книги: «Via Nowolipie» и «L’occhio di Dayan»*. Именно он убедил владельца издательства «La Giuntina», что перевод моих книг — дело стоящее.
Точно так же он понимал свои обязанности перед польской литературой в качестве автора и главного редактора «Новой Польши». Читал всё, что, по его мнению, было этого достойно. Речь ведь о том, чтобы сделать доступным для русского читателя то, что достойно его внимания. Однако, читая, выбирая, нужно уметь позволить себе некоторую толерантность — помнить, что произведение, которое нам не совсем по вкусу, может заинтересовать читателя, быть для него ценным.
«Чтение — это большое искусство!» — с сожалением признавался Адольф Рудницкий*. в своих воспоминаниях, озаглавленных «Запоздалая ветка сирени», когда, перечитывая Юлиана Тувима после его смерти, убедился, что не сумел в свое время прочувствовать эту поэзию.
Он считал себя счастливым человеком. В книге монологов, записанных для польского радио, он признался в том, в чем редко признаются в нашей юдоли, в нашей схватке с жизнью. Ведь и его жизнь вовсе не была легкой, в ней было немало драматических моментов. Эту его жизнь обогащал восторг, который он выказывал по отношению к тем, чьим искусством — он, мастер пера — восхищался. Как будто чувствовал благодарность за прекрасно написанную фразу. За мысль, которая его тронула. Поистине, необычно его высказывание о Тадеуше Канторе, неординарном художнике, драматурге и смелом постановщике. Процитирую: «Я считаю себя человеком, счастливым уже тем, что видел, знал и наблюдал вблизи таких людей, как Тадеуш Кантор».

 

Богумила Бердыховская, специалист в области украинской проблематики
С того момента, когда в конце прошлого года пришло известие о смерти проф. Ежи Помяновского, в СМИ появилось много информации о его заслугах в популяризации в Польше русской литературы, а также в области польской культуры в целом. Напоминалось о переводах (подписанных, в том числе, псевдонимом Михал Канёвский) из Александра Солженицына, Исаака Бабеля, Варлама Шаламова, Андрея Сахарова, Евгения Шварца и Михаила Булгакова. Особое место в этих воспоминаниях занимает последнее дело жизни Профессора — создание журнала «Новая Польша», редакцию которого он возглавлял.
Все это правда, но тем не менее образ проф. Ежи Помяновского будет неполным, если не упомянуть его «украинской» деятельности, поскольку Профессор принадлежал к числу тех друзей России, для которых любовь к этой великой стране не заслонила существование Киева, Минска или Вильнюса. Неудивительно, что после смерти Профессора соболезнования в Варшаву прислали, среди прочих, глава украинского ПЕН-клуба Микола Рябчук и Лявон Барщевский из белорусского ПЕН-клуба.
Профессор считал особенно важным поддерживать независимость Украины. На вопрос, в чем состоит первоочередной интерес Польши, он неизменно отвечал: «Им является независимая Украина. Это необходимое и достаточное условие для нашей безопасности» [«Жечпосполита», 29.04.2010]. В другом месте он писал: «Жизненно важный вопрос — это сохранение Украиной независимости» [«Салон24», 13.01.2009]. Не раз он призывал нас не допустить, чтобы наши украинские соседи остались в одиночестве, так как это станет драмой и для Польши, и для самой… России: «Если мы позволим Украине остаться одинокой, а тем самым обреченной на милость и немилость великого соседа — то для Польши это неизбежно станет возвращением к прежней геополитической ситуации. А для России? Стимулом вести ту же, ненужную самой России имперскую политику, которая может привести ее к пропасти, над которой уже стоял Советский Союз в конце своего существования. Имперская политика всегда приводит к конфликту с ближними и дальними соседями. Я не только не желаю этого русским, напротив — я считаю, это пагубным как для Польши, так и для России! Так что поощрять их к этому, отдавая Украину на их милость и немилость, кажется мне нонсенсом не только с польской, но и с российской точки зрения» [«Газета выборча», Люблин, 17.03.2011].
Особое место в его размышлениях занимали польско-украинские исторические взаимоотношения, в особенности антипольская акция ОУН-УПА на Волыни и в Восточной Галиции. У него не было сомнений, что часть людей, упоминающих эту трагедию, поступает так не во имя уважения к памяти погибших, а ради разжигания антиукраинских фобий: «В течение всего прошлого года 65-я годовщина ужасной волынской резни отмечалась в форме кампании, порой принимавшей тон травли по отношению к Украине и украинцам в целом. Словно — даже в 1943 году — все украинцы были в УПА. Бандеровцем был объявлен Богдан Осадчук, наш верный друг, а коллаборационистом и ренегатом — патриарх Шептицкий, автор призыва «Не убий!». В сеанс ненависти — без защитников и обвиняемых — превратился очередной выпуск программы «Стоит поговорить» на канале TVP». В то же время Профессор однозначно противился замалчиванию волынской резни. «В волынской резне была повинна УПА, и об этом нельзя забывать. Но с кем заключают мир? Именно с вчерашним врагом. А здесь речь идет не просто о мире, а о стратегическом союзе с соседом, которому хорошо известно, что это не Польша хочет господствовать над ним. Шовинистов на Украине сегодня не больше, чем у нас. И раздувание горького пепла прошлого лишь затемняет нам виды на будущее» [«Салон24», 13.01.2009].
Ежи Помяновский также был участником одной из важнейших дискуссий, посвященных восточной политике, состоявшейся в 2001 году. Когда Бартломей Сенкевич, уважаемый аналитик, будущий министр внутренних дел в кабинете Дональда Туска, написал свою «Похвалу минимализму», которая де-факто была манифестом лагеря противников польской восточной политики, соответствовавшей концепции Гедройца, Профессор ответил острым и блестящим текстом под знаменательным заголовком «Все ошибки уже совершены» [«Тыгодник повшехны», 25.03.2001].
Помимо публицистики важное место в его жизни занимала редакторская деятельность в «Новой Польше». По инициативе Профессора вышло три украинских номера этого журнала. Я имела удовольствие лично заниматься подготовкой одного из них. Постоянно возникали планы запуска украиноязычной версии журнала. Эти планы уже не удалось осуществить…
Профессор прожил долгую и плодотворную жизнь. Его роль как переводчика в том, чтобы сделать часть наиболее важных произведений русской литературы ХХ века ближе полякам, нельзя переоценить. Любя русскую литературу, он был в то же время одним из самых последовательных друзей Украины в нашей стране. Он хорошо послужил Польше. Почтим его память!

 

Андрей Базилевский, переводчик
Ежи Помяновский — силой своей энергии, опыта, крепких связей с миром — создал интересный журнал, придав ему именно то направление, которого внутренне придерживался как литератор и общественный деятель. Не всем удается воплотить свои замыслы столь полно и объемно. Благодаря широте эстетических взглядов основателя журнала, его точному подбору профессиональных сотрудников русский читатель с каждым номером пополняет свое знание о польской культуре. Делая выводы, уточняя свою позицию. Для того и существует подлинная журналистика, чтобы побуждать к размышлениям и добросовестному, бескорыстному созиданию — «поверх барьеров», вопреки сиюминутной конъюнктуре. Помяновский, с его бесспорной приверженностью классу интеллигенции, действовал в жизни как неутомимый поборник интересов этого многоликого класса, представляющего спектр очень разных взглядов на историю и перспективы бытия человека. Я рад, что не только политика определяет облик «Новой Польши».

 

Войцех Сикора, директор архива Литературного института в Мезон-Лаффите
Ежи Помяновский более тридцати лет принадлежал к числу ближайших сотрудников Редактора Ежи Гедройца, прежде всего как переводчик (в т.ч. «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына) и публицист, специализирующийся в российской проблематике.
Сам Ежи Помяновский так писал о своем сотрудничестве с «Культурой» в одном из писем Редактору в начале 80-х годов:
«Среди многочисленных примеров серьезности и значимости Вашего журнала, привожу Вам и этот: я еще раз осознал, что то, что я написал и перевел для Вас за прошедшие годы, заняло место важнейшего нравственного мотива моего здешнего существования. Как писатель я замолчал на многие годы, отстранил искушение какой-либо известностью, чтобы исполнить то, что казалось мне некоей миссией, и принимать скромное участие в Ваших столь важных усилиях».
Ежи Гедройц высоко ценил Ежи Помяновского и его знание России. Они вместе разработали концепцию русскоязычного ежемесячника «Новая Польша», неутомимым редактором и spiritus movens* которого был Ежи Помяновский.

 

Даниэль Ольбрыхский, актер
По понятным причинам мои воспоминания о Ежи Помяновском будут особыми, неполными, очень личными, а значит далекими от профессионального совершенства. Всего через несколько месяцев после Анджея Вайды ушел один из самых значительных людей, которых мне довелось узнать на протяжении последнего полувека. Об Анджее Вайде я писал и говорил в бесчисленных интервью на многих языках. Меня спрашивали о Нем на каждой географической широте. Я сделал с Ним тринадцать фильмов. Мы приступали к следующему. Встреча с этим человеком была для меня важнейшей в моей профессиональной жизни. Это очевидно. А Юрек Помяновский…
В течение десятилетий нашей, могу смело сказать, Дружбы я сознавал, что бесценным сокровищем в жизни является возможность узнать незаурядных людей и умение воспользоваться этой незаурядностью. Я не буду распространяться о том, как много дал всем нам Ежи своими гениальными переводами прозы Бабеля, Солженицына, своими эссе, фельетонами, которые я проглатывал на страницах парижской «Культуры». Мне повезло дружить и иметь возможность регулярно встречаться с Ним на протяжении более двадцати лет пребывания Юрека с Олей в Риме, куда, сначала из Варшавы, а потом из Парижа, я приезжал на съемки. Не все эти фильмы ясно запечатлелись в моей памяти. Настоящим богатством тех лет были регулярные встречи с Ними и бесконечные разговоры, а главное, выслушивание чудесных монологов Юрека на любую тему, от наслаждения, со знанием дела, итальянской кухней до открывания чудес римской архитектуры, музеев, и все это в контексте мировой истории, необыкновенных людей, с которыми этот великолепный человек был знаком, либо, по крайней мере, так много о них знал.
Как мы знаем, писал он прекрасно. Я, очарованный зритель и слушатель, мог еще и восхищаться красочностью и сочностью его бесед. Выразительным польским языком с красивым, слегка грассирующим «р». Со временем разница в поколение, разделявшая нас, начала стираться. И у меня даже возникало ощущение, что я, с осознанной радостью, общаюсь с каким-то более мудрым сверстником. Я понимал абсолютно очарованную своим мужем Олю, которая познакомилась с Юреком молоденькой женщиной, когда он был уже весьма зрелым мужчиной. Впрочем, для меня он всегда выглядел одинаково; и тогда, когда много лет тому назад я ночевал у них в Риме, потому что мне не хотелось возвращаться в отель, и несколько лет назад в моем Дрохичине, где, одетый в розовые плавки, он без колебаний сел со мной в качавшуюся на Буге лодку, и за столом в сочельник два или три года тому назад у нас в Подкове-Лесной, где он с серьезным видом кормил фаршированной рыбой сидевшего рядом с ним на стуле гигантского кота Максимилиана, или, наконец, несколько месяцев тому назад, когда я видел Юрека в последний раз на прощании с Анджеем Вайдой в Кракове. И хотя и Оля, и Он очень любили Рим и прекрасную Италию, это хорошо, что они вернулись в, конечно, несовершенную, но свою страну, и что именно здесь мы прощаемся с Юреком, сознавая, насколько значительный человек польской мысли и культуры только что ушел от нас.

 

Из речи бывшего министра иностранных дел РП Даниэля Ротфельда на похоронах Ежи Помяновского
Он был представителем польской интеллигенции, считавшей культуру носителем тех ценностей, благодаря которым даже в период, когда люди не могли говорить в полный голос, можно было передать следующим поколениям лучшие традиции и образ мышления. […] Его главная мысль звучала так — наша основная задача в том, чтобы убирать окаменелости с поля культуры и не позволять этому полю зарастать сорняками.

 

Анджей Новак, историк (Ягеллонский университет)
О профессоре Ежи Помяновском я впервые узнал из титров, сопровождавших каждый отрывок сериалов «Ставка больше, чем жизнь» и «Четыре танкиста и собака». Он фигурировал в них в качестве литературного руководителя киностудии «Сирена», производившей эти, жадно впитываемые мной (и миллионами других детей в 60-е годы) сериалы.
Потом, уже несколько более зрело, я восхищался талантом Ежи Помяновского как конгениального переводчика Солженицына и Бабеля. Так что в середине 90-х годов, когда он переехал на постоянное жительство в Краков, я счел большой честью возможность личной встречи с ним. Профессор заинтересовался моими исследованиями восточной политики Юзефа Пилсудского в 1919-1920 годах, а особенно ролью одного из доверенных проводников этой политики, поручика Мечислава Бирнбаума — как оказалось — дяди Профессора. Я сразу же поддался обаянию подлинных чар доброжелательности, элегантности, эрудиции и мудрости Профессора. Я узнал человека иной эпохи, открытого для окружающих, в том числе для людей с другими взглядами. Его увлекательные воспоминания о военном времени, о пережитом в донбасской шахте, о своеобразном медицинском образовании, полученном в прозекторской в Таджикистане, или демонстрируемое с гордостью письмо от Виткация, поощряющее адресата к дальнейшим литературным дерзаниям — это незабываемые впечатления от бесед с Профессором, которых я удостоился в его только что обставленной квартире на улице Грамматика в Кракове. Он также охотно посещал редакцию журнала «Аркана», где его особенно интересовали тексты, посвященные России, а точнее, их авторы (в том числе особенно Им ценимый Влодзимеж Марциняк, нынешний посол Польши в Москве). Он и меня убеждал публиковаться в «Новой Польше» — я принимал это приглашение с благодарностью и пользой для себя.
Он был верным наследником идеи Ежи Гедройца, может быть, вернейшим из тех, кого я имел возможность узнать. Это не антироссийская идея, как некоторые неумно ее интерпретируют, но идея неутомимого поиска «третьей» России, не царско-имперской и не коммунистической, а такой, которая найдет свою свободу среди свободных соседей. Он делился этой идеей не как вдохновенный пророк, а скорее как — прошу прощения за такое сравнение, но Профессор, наверное, не обиделся бы — ее мудрый слуга. Ведь служение Речи Посполитой, а так в разговорах со мной он определял смысл своей работы в «Новой Польше», было для него величайшей честью. А упорный поиск свободной России и установление (постоянно прерывающегося) диалога с ней — он считал своим участком этой службы. За последние несколько десятков лет никто другой на этом участке не трудился лучше, трудолюбивее, умнее, чем Он.

 

Михал Сутовский, публицист журнала «Крытыка политычна»
(…) Хотя лучше всего Помяновский запомнился в русско-советских контекстах, он на самом деле хорошо знал Запад, куда эмигрировал после мартовских чисток. Итальянцам, которым он преподавал польскую литературу, он показывал, что на Висле есть какая-то цивилизация — а при случае знакомился с тамошним интеллектуально-политическим ферментом. Со свойственным ему ироничным весельем, не лишенным сожаления о временах его второй (третьей? четвертой?) — в то время шестидесятилетней — молодости, он жаловался как-то, что очень давно не видел своего итальянского друга, лидера движения «Lotta Continua», Адриано Софри*: «В последний раз… это было, кажется, за год до того, как его приговорили за заказ на убийство Калабрези».
От радикальных идеологий он держался на расстоянии, но без антиутопической и антикоммунистической истерии, которой, бывало, страдали многие новообращенные из числа коммунистов — сложность человеческих мотиваций и трагедий истории он понимал благодаря чтению своего любимого Бабеля, а еще встречам с великими людьми, сломленными историей — именно ему пришлось констатировать смерть от отравления газом в собственной кухне Тадеуша Боровского.
История дружбы с осужденным за политический терроризм (заметим, несправедливо) итальянским интеллектуалом — это лишь один из забавных рассказов, которыми он более шести лет тому назад потчевал меня в краковской квартире — мой единственный долгий разговор с ним, по причине многоярусных отступлений и пугающей эрудиции профессора, для интервью совершенно не годился (оно планировалось как материал для номера журнала «Крытыка политычна» под заголовком «К востоку от Эдема»), но зато оставил мне личный, а потому бесценный опыт. Он позволил мне встретиться с человеком формации, корни которой (родом еще из XIX века) давали надежду на то, что процессы модернизации — со всем их трагизмом — имеют какой-то смысл, и что стоит, как говорит Мария Янион*, толкать в гору этот камень Сизифа.

«Krytyka Polityczna»

 

Станислав Обирек, теолог
о юбилее Ежи Помяновского
Он не совсем круглый, но все же исключительный — 95-летний, а юбилейные торжества состоялись 25 апреля в Варшавском университете, в Бальном зале Дворца Потоцких. Главным пунктом программы было вручение Памятной книги, озаглавленной «Русский связной. Разговор о Ежи Помяновском». Прекрасно изданный том, иллюстрированный фотографиями, редактировала профессор Ивона Хофман из Университета Марии Склодовской-Кюри, spiritus movens всего мероприятия.
Том разделен на две части. В первую, озаглавленную «О Нём», включены воспоминания, во вторую — «Посвящено Профессору» — статьи, связанные с деятельностью и творчеством юбиляра.
В первой части оказался и мой текст. Позволю себе привести фрагмент, в котором я вспоминаю, как познакомился с профессором Ежи Помяновским: «Не помню, в каком году это было, но точно был вечер пятницы, потому что я участвовал в богослужении по случаю шабата в синагоге Рему. Как обычно, мы сидели вместе с Хенриком Халковским на одной скамье, и я расспрашивал его о различных деталях встречи шабата. В какой-то момент мы обернулись и поприветствовали наступающий шабат — декламируя песнь «Кабалат-Шабат».
А потом тогдашний раввин Шаша Пекарич попросил пожилого мужчину спрятать свиток торы в святом месте — в «Арон ха-кодеш». Хенрик, конечно, знал, кто это. Это был Ежи Помяновский. Так мы познакомились. Мы немного поговорили, и я, конечно, воспользовался приглашением, став гостем Профессора в его краковской квартире. Во время визита он говорил не о себе, а о литературе, по большей части русской. На память мне досталась книга рассказов Бабеля, кажется, это была «Конармия и другие произведения».

«Studio Opinii»

 

Ксендз Адам Бонецкий, заслуженный редактор журнала «Тыгодник повшехны»
Мы все его должники. Перевод произведений Александра Солженицына — это невероятная заслуга, о достижениях такого ранга следует помнить. Ежи Помяновский был эрудитом и хорошим человеком. Мы были знакомы со времени моего пребывания в Риме. Он часто повторял: «Всегда к вашим услугам».

 

Кристина Курчаб-Редлих, журналистка, репортер
Мои воспоминания о Ежи Помяновском очень личные. С его творчеством я столкнулась еще до того, как познакомилась с ним лично. Когда я была ребенком, в нашем доме появился Войтек Семион* и начал читать вслух рассказы Исаака Бабеля. До сих пор помню, как это меня восхитило. Оказалось, что это были переводы Ежи Помяновского.
Во взрослой жизни я обнаружила, что канон русской литературы существует по-польски в его переводе. Позже, когда я посетила Ежи и мою сестру в Риме, то увидела у них на полке только что изданный «Архипелаг ГУЛАГ» в переводе Михала Канёвского. Вхождение в мир Солженицына стало для меня сильным переживанием. А потом оказалось, что Канёвский — это на самом деле Ежи Помяновский.
И я, и моя сестра [Александра Курчаб, режиссер, актриса и переводчица, жена Ежи Помяновского] вышли замуж за людей, имманентно связанных с Россией, поэтому мне было легко найти с ним общий язык. Он мог казаться принципиальным, но был невероятно отзывчивым человеком. Помогал, где только мог. И еще одно — он ни о ком никогда не говорил плохо. Встреча с ним была для меня первым контактом с интеллектуалом крупного формата. Благодаря ему я поняла, что это значит: болеть Польшей. Это значительно больше, чем быть патриотом, это патриотизм слова, культуры, ответственности. Он вернулся в Польшу, как только появилась возможность, ведь Ежи Помяновский и сердцем, и мыслью оставался на родине.

 

Гжегож Гауден, бывший директор Института книги
Меня очень расстроила весть о смерти Ежи Помяновского. Это была необыкновенная, легендарная личность, его вклад в польскую культуру огромен. Он был писателем, переводчиком, организатором культурной жизни, столпом парижской «Культуры». Подростком я читал переведенные им рассказы Бабеля, в его исполнении это были переводческие шедевры. Ежи Помяновский перевел «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына, познакомив с этим трехтомным трудом польского читателя. Знакомство и возможность работать с ним были для меня огромной честью. Он умер в возрасте 95 лет. До последней минуты руководил основанным им ежемесячником «Новая Польша», выходящим на русском языке и адресованным русской интеллигенции. В этот печальный момент стоит присмотреться к его биографии и задуматься о временах — необычных и страшных — в которые ему довелось жить. Ведь его судьба — это судьба польской интеллигенции ХХ века.

 

Адам Поморский, председатель польского ПЕН-клуба, переводчик
Ушел один из знаменитейших польских переводчиков. В основном, он переводил произведения классической и современной русской литературы, но изредка делал переводы и с других языков, например, с немецкого. Это он создал в польском языке канон сочинений Исаака Бабеля. Еще он был отличным театральным критиком. В сталинские годы товарищи из ГДР отправили в Польшу театр Бертольта Брехта, рассчитывая на уничтожающую критику его творчества. Тем временем, план не удался — Ежи Помяновский опубликовал воодушевляющую рецензию, вызвав в правящих кругах идейный ступор.
Вследствие антисемитской травли 1968 года, когда в Польше ему не давали работать, он с 1969 по 1994 год находился в Италии. Однако так и не отказался от польского паспорта. Именно тогда, в 70-е годы, Ежи Гедройц уговорил его взяться за перевод «Архипелага ГУЛАГ» и других произведений Солженицына для «Культуры». Он был знатоком польско-российских отношений, а также наших связей с другими народами бывшей советской империи, что нашло выражение в его обширной публицистике. В 1999 году как идейный наследник Гедройца (и с его благословения) он создал в Варшаве ежемесячник «Новая Польша», знакомящий русского читателя с результатами польской трансформации. Со временем в журнале все богаче становились разделы переводов польской литературы и исторических работ. Помяновский был выдающимся редактором и руководил журналом до последнего момента, пока позволяло здоровье.

 

Хенрик Возняковский, публицист, переводчик, председатель Общественного издательского института «Знак»
Его биография содержит характерную формулу судьбы польского интеллигента с еврейскими корнями. Литературную инициацию он прошел еще до войны, потом — российский опыт, коммунизм и, наконец, март 1968 года. Но, в отличие от некоторых мартовских эмигрантов, Ежи Помяновский никогда не пренебрегал Польшей. Его можно назвать исполнителем идейного завещания Ежи Гедройца. Его большими делами были прекрасные переводы Солженицына, а затем «Новая Польша», журнал, основанный им после возвращения на родину. Так же, как сегодня Адам Михник, Адам Поморский или Гжегож Пшебинда, он принадлежал к всё более узкому кругу тех, кто не только действительно знает Россию, но и понимает, насколько ключевым является это знание для Польши. Он был источником несравненных и, к сожалению, в значительной части не записанных забавных историй о самых разных персонажах, в основном из литературного и театрального мира. В последний раз я видел его три недели тому назад на презентации писем Виславы Шимборской и Корнеля Филиповича «Лучше всех живется твоему коту». Это было частью его интеллигентского багажа и призвания — до конца, несмотря на слабость, он хотел быть среди друзей, участвовать в круговороте мысли, держать руку на пульсе польской культуры.

«Gazeta Wyborcza»