Новая Польша 5/2004

ВРЕМЯ РАССТАВАНИЯ

Страшно стало просыпаться — «лента плохих новостей» и некрологов превращается в бесконечность.

Вот и для меня, сорокалетнего, видно, пришло время расставаний...

От польского друга сегодня пришла страшная весть — умер Яцек Качмарский. Один из самых значительных польских бардов, яркий поэт и композитор, бесспорный кумир польской интеллигенции 80 х.

Я познакомился с Яцеком на одном из частных концертов в Варшаве («квартирнике») в 1992 г., где двухчасовое выступление барда просто перелопатило мне душу. Сильный голос, мастерская гитара, потрясающие метафоры, взрывной темперамент. Исполнение Качмарского можно сравнить разве что с Владимиром Высоцким — всё на грани, до последней капли, от крика до шепота.

Нас познакомили в перерыве. «Ну вот, что же вы раньше не сказали, что здесь друг из России, — упрекнул Яцек гостеприимного хозяина «квартирника». И потащил за собой через толпу гостей. — Если вы любите Высоцкого, я сейчас для вас буду петь...»

Ощущение — как будто упал с девятого этажа, а приземлиться не можешь. Такого мощного, точного, по-настоящему гармоничного исполнения Высоцкого я в жизни никогда не слышал. Яцек пел свои вольные переводы Высоцкого на польский. И какие это были переводы!

Через несколько лет польский исторический журнал «Карта» организовал в Подкове-Лесной под Варшавой конференцию о трагических страницах польско-российской истории. Куда пригласил правозащитников и историков из российского общества «Мемориал». Мы привезли с собой Юлия Кима, а польские друзья пригласили Яцека Качмарского. Оцените замысел!

Концерт был, клянусь, просто фантастическим. Два с половиной часа — Качмарский и Ким. Песни, посвященные вчерашнему диссидентскому прошлому — любимец московских кухонь, «бард правозащитников и вольнолюбцев» Юлий Ким и трибун польской «Солидарности» Яцек Качмарский...

Оба страшно переживали — как иноязычная аудитория воспримет? Юлий, услышав мастерскую гитару Качмарского, заупрямился: «Не, ребята, ну не пойду я позориться как любитель...» А Качмарский, увидев на сцене так хорошо нам знакомый театр одного актера — Кима — нервно закурил: «Я же просто лектор по сравнению с ним...»

В результате оба, подстегиваемые страстным желанием дотянуться друг до друга, такой дали жизни...

В 1995 г., вскоре после страшного погрома, который устроили российские войска МВД в чеченском селе Самашки, мы привезли в Польшу выставку фотосвидетельств об этих страшных событиях. Кшиштоф Гоздовский организовал в центре культуры под Познанью дискуссию о войне в Чечне и проблеме личной ответственности человека за происходящие события. Яцек Качмарский сразу и решительно согласился принять участие. «Господи, ну почему наши-то барды молчат, — думали мы тогда, — ведь как важен их голос в антивоенной борьбе!».

Благодаря участию Яцека сотни людей в Польше подписали тогда обращение к президенту России с призывом к мирным переговорам.

Юлий Ким, Александр Городницкий, Александр Мирзоян решительно осудили продолжение жестокой военной кампании в Чечне и приняли участие в акциях российского антивоенного движения.

...В декабре 2003 г. мы узнали, что Яцек болен — рак горла. Он мучительно переживал невозможность петь. Пронзительные и печальные стихи Яцека читал нам Кшиштоф Гайда, профессор Познанского университета, друг и исследователь творчества Качмарского, автор книги о барде. Три декабрьских морозных дня мы слушали диски Яцека, пели под гитару его песни, читали стихи и... писали «Качмару» электронные письма. На которые Яцек, смертельно больной и уставший, сразу же отвечал. С присущей ему иронией, отвергая наши потуги «отлить его в бронзе», размышлял о свободе:

«...Недавно я написал небольшой текст о художниках, которые, когда закончилось военное положение в Польше, почувствовали себя несчастными, потому что решили, что теперь они не нужны. Я думаю, что военное положение длится — для каждого из нас — всю жизнь, от рождения до смерти. Всегда нам кто-то бросает вызов, всегда мы стоим перед выбором: действовать или сложить руки, бунтовать или слушаться, думать или просто поглощать пищу. Раньше мои песни были о неволе, а теперь — о том, что делать со свободой...»