Новая Польша 2/2018

Призраки прошлого (украинская точка зрения)

С украинским историком, эссеистом и переводчиком Андреем Павлышиным беседует Войцех Пестка

— Споры вокруг фильма «Волынь» Войцеха Смажовского не утихают до сих пор. А как была встречена картина в кругах украинских историков?
— То, что произошло на Волыни в 1943 г., было большой трагедией. Поэтому об этих событиях надо говорить открыто и серьезно, соблюдая осторожность и избегая резких высказываний. У нас до сих пор нет четкой картиной того, что произошло. Мне как историку известно, настолько сильно эмоции мешают узнавать правду о какой бы то ни было трагедии. До сих пор мы воссоздавали картину того, что имело место на Волыни и в Галиции в 1943-1945 гг., опираясь на субъективные переживания, сохранившиеся в воспоминаниях. Сегодня оружием общественно-политического спора между Польшей и Украиной стал художественный фильм, который не столько занимает место достоверного повествования об этой трагедии, сколько подменяет истинную дискуссию и исторические документы. Этот фильм вызывает к жизни призраки прошлого.
— Несколько лет назад Леонид Зашкильняк, историк, профессор Львовского университета им. Ивана Франко, сказал: «Мы, украинские историки, не можем отрицать этой антипольской акции, она подтверждена документами и тысячами жертв. Мы должны эти действия критически осмыслить, принять и признать антигуманными, независимо от того, как мы будем их называть — чистками или геноцидом».
— Такова позиция авторитетных научных кругов. Однако ни в польском, ни в украинском обществе не хватает духа честно прояснить сомнения и узнать всю правду об этой трагедии. Здесь надо сразу оговориться — прояснить насколько, насколько это еще возможно. Это касается и части политических элит наших государств, которые создают на этом свой капитал и формируют электорат. Когда заходит речь о польско-украинских отношениях, то внимание значительной части политиков, начиная от крайне правых националистов и заканчивая коммунистами, сосредоточено на том, чтобы сеять всё новые сомнения и подозрения, подпитывать взаимную вражду и неприязнь. Это служит разделению обоих народов, и в конечном счете должно поставить между ними барьер, уничтожить все то, что достигнуто сегодня на пути к примирению, ниспровергнуть огромное интеллектуальное наследие парижской «Культуры» и Ежи Гедройца. Это «плохие друзья» из мира политики, которые весьма ловко манипулируют фактами и ведут недобрую работу в чужих интересах, в чем, впрочем, порой официально признаются.
— Как это понимать, что если мы говорим о роли церкви, нельзя ставить знака равенства между тем, что произошло на Волыни, и тем, что имело место в Галиции?
— Одни и те же понятия по обеим сторонам границы часто обозначают совершенно разные вещи. Поляки, говоря об украинской церкви, приписывают ей роль и позицию римско-католического костела в Польше, и ввиду сходства литургии смешивают православную и греко-католическую (или униатскую) церковь. Надо четко обозначить, что когда мы говорим о греко-католической церкви, то имеем в виду Галицию. Митрополит Андрей Шептицкий в двадцатые-тридцатые годы ХХ века осуждал террористическую деятельность, ведущуюся украинским подпольем, а позже Организацией украинских националистов (ОУН). В 1939 году он совершает попытку предупредить антипольские действия, он открыто выступает в защиту евреев, требует прекратить кровопролитие, о чем свидетельствуют его пастырские письма 1942 г. («Не убей») и 1943 г. («Послание к духовенству и верующим греко-католического львовского архиепископства»), а также «Мир о Господи (Об убиении священников)» в связи с убийствами представителей духовенства. Письма эти были прочитаны в греко-католических храмах. Если ОУН не решилась уничтожить митрополита Шептицкого, то исключительно из опасения перед реакцией верующих. Если бы мы и могли его в чем-то упрекнуть, то скорее в молчаливом одобрении формирования регулярных украинских отрядов под крылом у немцев. Он считал, что гораздо большее зло представляет собой коммунизм, это мнение (особенно на последней стадии войны) разделяли также и лидеры Польского подпольного государства. Следует, однако, признать, что тем не менее Андрей Шептицкий не поддался давлению и не подписал письмо к украинской молодежи с призывом вступать в ряды 14 Гренадерской дивизии СС.
— А как ситуация выглядела на Волыни?
— Здесь мы имеем дело с совершенно иной действительностью. В соответствии с конвенцией с 1925 года греко-католическая церковь не имела на Волыни приходских структур, можно сказать, что ее там не было. Римско-католическая церковь была слабой, она лишь заявляла о себе и усиливала свое влияние, борясь с православной церковью, духовенство которой имело в основном русские корни. Луцкий воевода Генрик Юзевский в рамках так называемого «волынского эксперимента» пытался не только провести «быструю» украинизация местной православной церкви (что не сделало его популярным среди православных священников), но и расправиться с националистическими движениями. Деятельность значительной части украинских просветительских и кооперативных организаций была запрещена. Кампания по уничтожению церквей и замены их католическими костелами, проведенная в 1938 году с участием армии (после отставки Юзевского), вызвала бурные протесты и враждебные настроения среди украинского населения Волыни, которое на 70% оставалось православным. Надо добавить, что, хотя поляки (около 17%) и евреи (около 10%) составляли меньшинство на Волыни, они все же играли доминирующую роль в общественной жизни. Во времена Второй Речи Посполитой ни один украинец не стал даже войтом*. Это тоже формировало определенные настроения в обществе. Однако, что важно и что иногда ускользает от участников дискуссии, мы должны очень последовательно разделять две Церкви с разной национальной и духовной традицией, которые часто в обиходном представлении в Польше не различаются.

— Усиливающиеся в украинском обществе националистические настроения и апологетика в адрес Украинской повстанческой армии (УПА) не способствуют созданию атмосферы примирения... То, что из предводителей УПА делают героев, в Польше вызывает возмущение.
— Убийством поляков не исчерпываются все события, связанные со Второй мировой войной: украинцы боролись главным образом против НКВД. Эта борьба продолжалась почти до конца 1950-х годов. Членов УПА в украинском обществе воспринимали так же, как когда-то в Польше воспринимали сосланных в Сибирь участников Январского восстания 1863 года. Сегодня для большинства украинцев УПА — это символ борьбы с коммунизмом. За свое сопротивление они заплатили огромную цену: в результате кампании НКВД были убиты почти сто шестьдесят тысяч солдат украинского подполья, а арестовано и вывезено в Сибирь почти полмиллиона украинцев. Сегодня полякам трудно разглядеть за антипольской кампанией эту антикоммунистическую деятельность.
— Не является ли это попыткой отодвинуть резню на Волыни и в Восточной Галиции на дальний план?
— Нет. Я бы не хотел, чтобы это расценивалось таким образом. В сражениях Первой мировой войны методично и далеко не гуманным способом было убито восемь с половиной миллионов солдат, и всё же примирение оказалось возможным. Оссуарий Дуамон — башня-мавзолей, где погребены останки более ста тридцати тысяч тел французских и немецких солдат, погибших в сражении при Вердене, личность и национальность которых не удалось установить, — является одним из символов этого примирения. Примеров из Второй мировой войны я не хочу приводить, они известны всем. Я верю, что примирение между поляками и украинцами возможно. Но для его поддержания необходимы желание и напряженная работа. Прежде всего, на мой взгляд, предстоит найти общий язык представителям костела и церкви, именно они должны наметить общий путь, поскольку лучше разбираются в этом, обладают большим запасом богословского знания и имеют моральное право предлагать способы примирения. Ведь канон христианских ценностей для верующих Запада и Востока на протяжении многих столетий был одним и тем же.
— Ты представитель той части украинского общества, которое упорно стремится к примирению.
— В августе 1991 года в Харькове я должен был получить из типографии свою книгу «Украина и Польша между прошлым и будущим». Это было собрание исторических документов и статей, касающихся конфликта. Там среди прочего была статья Тадеуша А. Ольшанского об операции «Висла», статья о судьбах греко-католической церкви в послевоенной Польше и, кроме того, о происшествиях на Волыни и в Галиции — в основном тексты украинских эмигрантов или переводы польского «самиздата», которые должны были выйти впервые в Украине. К сожалению, из-за путча Янаева весь тираж (10 тыс. экземпляров) был уничтожен — сохранилось лишь несколько экземпляров в библиотеках. В 2004 году львовский журнал «Ї» опубликовал переведенные мной многочисленные свидетельства жертв Волыни, опубликованные польским центром «Карта». Публикация вызвала шок, протесты, она была «вычеркнута» из общественного сознания. Десять лет спустя, когда вышел очередной номер «Ї», посвященный волынской трагедии, когда вышла по-украински (тоже в моем переводе) книга Гжегожа Мотыки «От волынской резни до операции „Висла”», когда по моему сценарию был снят пятичасовой документальный фильм «Знак несчастья. Драма Волыни 1943», — степень подготовленности общества для восприятия этой темы стала уже другой. Это следующий шаг, который поляки и польские центры на Востоке считают недостаточным, но, как я уже сказал, определенные процессы в украинском обществе, идеологически обработанном в советское время (это касается и поляков), невозможно ускорить.
— Ты украинец. Но ты мог появиться на свет в Германии и быть немцем или родиться в Польше и стать поляком…
— Всё из перечисленного было весьма вероятно. Мой отец родился в Польше, на Лемковщине, в деревне Мыкув. Это была очень любопытная деревня: с ноября 1918 по январь 1919 г. она входила в состав Республики Команча (или Восточно-Лемковской республики). Моих дедушку и бабушку в 1939 году угнали в Баварию на принудительные работы, конец войны они застали в американской оккупационной зоне. Они не обязаны были возвращаться, но их тянуло на родину — в Польшу. От Мыкува осталось лишь пепелище. Говорили, что деревню в рамках реваншной операции сожгла армия, потому что отсюда была родом жена «Ореста» — командира VI Округа «Сан» УПА Мирослава Онишкевича. Жителей деревни вывезли в СССР, используя в качестве предлога государственные договоры о принудительной депортации украинского населения. Это был принцип коллективной ответственности: провинился один — казнили всех. Растаяла мечта о возвращении, которой жили мои дедушка и бабушка в Германии, им не было места в Польше. Их арестовали и выслали на Восток.
— Коммунисты лишили их иллюзий. Они не жалели, что вернулись?
— Время коммунистов еще только наступало. Они уезжали из Польши с чувством несправедливости, с клеймом «чужих». В этом массовом исходе принимал участие их семилетний сын Степан, мой отец. Они поселились в деревушке Твиржа между Мостисками и Судовой Вишней; дед считал, что, когда после войны всё уляжется, он сможет вернуться. Он не хотел работать в колхозе, а в СССР работать должен был каждый гражданин, и он устроился на кирпичный завод. Каждый день он проезжал на велосипеде сорок километров туда и сорок обратно. Окончательно от мечты вернуться в Польшу он отказался лишь в семидесятые годы — тогда он переехал в Золочев к дочери. Для Львова пятидесятые годы были периодом расцвета промышленности. Подобно Новой-Хуте и Кракову, Львов хотели сделать городом пролетарским за счет стекающихся сюда крестьян-рабочих, создать новую социалистическую культуру. Научный и культурный центр, каким был этот город во времена Второй Речи Посполитой, пытались превратить в промышленный центр. Создавались фабрики-молохи. Почти весь спрос на автобусы в Советском Союзе (в том числе и автобус, в котором Гагарин ехал на стартовую площадку перед полетом в космос) покрывало предприятие «ЛАЗ» («Львовский автобусный завод»), примерно то же было с кинескопами для телевизоров, средствами связи для армии, микросхемами, полупроводниками, измерительными приборами... Начали даже производить танки и тяжелую военную технику.
— Приближалось твое время. Когда и где ты появился на свет?
— Для начала должны были познакомиться мои родители. Они учились в одном классе в ветеринарном техникуме в Судовой Вишне (этот техникум существует по сей день). Моя мама Йосипа (женский вариант имени Йосип, по-польски Юзефина) стала медсестрой. Отец в 1960 году начал работать на заводе телевизионных кинескопов. Он был греко-католиком, мать — католичкой, но в советские времена костел в Судовой Вишне был закрыт, и они ходили в православную церковь. Позже, уже в свободной Украине, они вернулись в католицизм восточного обряда. Это тоже особенность того времени: религиозное разделение имело значение для людей образованных и осознающих разницу, простым же людям нужен был только Бог. Но вернемся к теме… Я родился во Львове в 1964 году. Я украинец. В качестве доказательства того, сколь сложными были этнические отношения приграничья, и как трудно провести отчетливое разделение, приведу тот факт, что старшая сестра моей мамы объявила, что она полька: ее угнали в концлагерь, после войны она попала в Австралию и стала там активной участницей полонийного движения.
— Как ты вспоминаешь школьные годы?
— Школы во Львове в большинстве своем были русские. Лишь наплыв деревенского населения в пятидесятые годы, в пик промышленного «расцвета», вызвал десять лет спустя спрос на школы с языком этого большинства — украинским. Было введено деление на районы, но были и исключения: территориально самая близкая к нам школа № 28 была школой элитарной, с немецким языком преподавания, и меня отдали в украинскую школу № 27 на улице Институтской (до войны здесь размещался Институт подготовки педагогических кадров, ныне это улица Иллариона Свентицкого). Рядом находилась Академии изящных искусств (до войны это была Высшая промышленная школа), а на холме — в здании довоенной гимназии № 7, описанной в эссе Збигнева Херберта «Урок латыни» — размещалась школа № 14 (тоже элитарная, как и 28-я школа, но с французским языком преподавания). Русский язык я изучал со второго класса, дома на нем не говорили. Тогда выкристаллизовалась моя идентичность: я стал «негром» (так русские насмешливо звали местное население), а моей черной кожей стал украинский язык. Школу я окончил с отличием.
— И тут дала знать о себе твоя страсть к новейшей истории...
— Мой интерес к истории обнаружился гораздо раньше. Еще в школе я был членом Малой Академии Наук, где под руководством опытных ученых мы могли развивать свои интересы. Благодаря Академии у меня был доступ к собранию Государственного архива и львовским библиотекам. Магистерскую работу на историческом факультете Львовского университета я писал на тему «Польско-немецкие отношения перед Второй мировой войной». Ученые настолько сильно подвергались идеологической пропаганде, что, невзирая на факты, они ставили под сомнение даже существование секретного дополнительного протокола к пакту Риббентропа-Молотова, считая его американской фальшивкой (к примеру, так считал бывший посол СССР в Польше проф. Владимир Чугаев, мой вузовский преподаватель). Но как бы мы не оценивали советскую систему образования, университет стал для меня серьезной подготовкой и научил важной для историка вещи — умению интерпретировать источники.
— Первые четыре года ты работал в школе учителем истории, однако ты хотел большего...
— Дело не столько в том, чего я хотел, сколько в сознании необходимости наверстать упущенное, устранить пробелы в фальсифицируемой коммунистами новейшей истории Украины. Я включался в разные образовательные проекты. Одним таким проектом было издание написанной еще до войны и опубликованной за рубежом «Истории Украины» Ивана Крипякевича. Напечатанная в 1990 году тиражом 140 000 экземпляров, книга разошлась за две недели. Был также проект издания первого украинского словаря «Универсальный словарь-энциклопедия» совместно с Польским научным издательством «ПВН» (1999) и работа в журнале „Ї" (2002), а затем во «Львовской газете».
— Ты был также одним из инициаторов ярмарки книги «Форум издателей во Львове».
— В 1994 году я разрабатывал концепцию ярмарки, опираясь на польский, венгерский, российский опыт... Я был также два срока депутатом Львовского городского совета (заместителем председателя комиссии по делам архитектуры и градостроительства), сотрудничал с Правозащитным центром «Мемориал» по вопросу документирования советских преступлений на Украине, руководил львовским, а затем национальным отделением Международной амнистии*. Я готовил еженедельную программу на польском языке о культурной жизни Львова (5-я программа «Польского радио») и программу «Политические шахматы» для регионального телевидения, которую дважды снимали с эфира по цензурным соображениям...

— Ты добивался также реконструкции и открытия Кладбища польских орлят во Львове.
— Для нас было важно открыть Польское военное кладбище во Львове (я предпочитаю это универсальное и менее пропитанное идеологией название). За отправную точку нашей концепции мы приняли состояние кладбища на 1939 год, с учетом более поздних разрушений, чем настроили против себя обе стороны — и польскую, и украинскую. С польской стороны переговоры вел ныне покойный Анджей Пшевозник, генеральный секретарь Совета охраны памяти борьбы и мученичества, который стремился реконструировать кладбище, взяв за основу первоначальный не реализованный до войны проект 1925 года. Конечно, он был прав, когда говорил об эксгумации и расширении кладбища до первоначальных размеров, поскольку через его восточную — наиболее значительную — часть во времена СССР была проложена дорога. Но Городская рада не дала согласие на расширение границ. В этом вопросе удалось прийти к согласию. Выработали также договоренность по вопросу реконструкции надгробных памятников: сохраняя военный характер кладбища, пришли к согласию, что надгробья должны быть одинаковыми, хотя до войны в этом плане царила неоднородность. Конфликт, возникший из-за реконструкции памятников американским летчикам и французским пехотинцам, тоже удалось уладить. Дальнейшие споры шли о том, где будет вход на кладбище (было решено, что он будет со стороны Лычаковского кладбища), а самые горячие дискуссии касались надписей на могиле Пятерых неизвестных солдат из Персенковки. И здесь удалось прийти к компромиссу. Надпись «Неизвестным героям, павшим в обороне Львова и Юго-Восточных Земель» после долгих споров заменили текстом с Могилы Неизвестного Солдата в Варшаве: «Здесь лежит польский солдат, павший за Отчизну». Официальное открытие кладбища состоялось 24 июня 2005 года с участием президента Польши Александра Квасневского и главы Украины Виктора Ющенко. Мало кто знает, что согласие на это Городская рада дала под давлением профессоров Украинского католического университета во Львове, которых убедил высказаться по вопросу кладбища Яцек Куронь.
— Мы не сказали о самом главном: ты являешься самым заслуженным переводчиком польской прозы и эссеистики. Когда ты в первый раз столкнулся с польским языком?
— Мне было двенадцать лет, когда у соседей на книжной полке я увидел странную книгу на неизвестном мне языке — «Хижину дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу. Первой польской книгой, которую я купил на свои сэкономленные деньги, были «Рассказы о пилоте Пирксе» Станислава Лема. Рассказ «Условный рефлекс» из этой книги до сих пор остается моим любимым. В шестнадцать лет я понял, что польский язык будет мне необходим для работы с документами, связанными с историей межвоенного Львова. Позже я переводил тексты «самиздата», готовил польские материалы для украинской прессы, сотрудничал с польскими организациями и издательствами, был синхронным переводчиком во время взаимных визитов. Я ставил перед собой высокие цели: первым художественным произведением, которое я перевел с польского, были «Непричесанные мысли» Станислава Ежи Леца. Эта книга вышла в киевском издательстве «Дух и литера» в 2006 году. Перевод афоризмов с одного языка на другой — это всегда вызов для переводчика ввиду лаконичности формы и трудных для передачи языковых игр.
— Ты, наверное, единственный переводчик польского, осужденный «за незнание польского языка»?
— Это звучит как анекдот, но это действительно так. Уже в конце президентства Леонида Кучмы я поместил во «Львовской газете» перевод текста из газеты «Жечпосполита» о предвыборных настроениях. Там среди прочего сообщалось о скандале в американском стиле в одном из львовских ресторанов, который закончился стрельбой по бутылкам. Героем этой истории был генерал таможенной службы, тридцатилетний Тарас Козак, имевший связи (о чем все говорили) с контрабандистами и криминальными кругами. Существовало правило, что ответственность за публикуемые тексты несет автор, за исключением случаев, когда статья была перепечатана с другого издания. Такого шанса я упустить не мог и перевел статью. Адвокаты генерала пошли с этим в суд. Их обвинение касалось, однако, не перестрелки, а якобы ошибки в переводе. Дело в том, что слово «lokal» я перевел как «ресторан», а нужно было (и это подтвердила их эксперт, выпускница полонистики Люблинского католического университета) передать его словом «помещение». Суд не стал слушать моих объяснений и вынес вердикт: я должен был опубликовать в газете публичное извинение (появилась возможность снова напечатать эту статью, только на этот раз с извинениями) и уплатить 1 гривну компенсации.
— В 2015 году ты получил награду ПЕН-клуба (несмотря на приговор украинского суда) за выдающееся достижения в области перевода польской литературы. А несколькими месяцами ранее президент Польши наградил тебя Золотым Крестом Заслуги.
— Это для меня большая честь. Тем более что это было в юбилейный для польского ПЕН-клуба год, в его девяностолетие. Это, разумеется, знак глубокого уважения наших польских друзей к товарищам по профессии — украинским переводчикам. В истории этой награды после Максима Рыльского (он перевел на украинский язык «Пана Тадеуша» Адама Мицкевича) я стал вторым украинцем, который был награжден за переводческую деятельность. Особую ценность этой награде придает тот факт, что в 1974 году ее получил (тоже за переводы) запрещенный тогда в Польше Чеслав Милош. В его случае обоснование награды звучало так: «За выдающиеся достижения в области перевода польской поэзии на английский язык».


Андрий Павлышин (р. 1964) — украинский эссеист, журналист, переводчик, член украинского ПЕН-клуба, историк, научный сотрудник Украинского католического университета во Львове. Известен переводами на украинский язык произведений Станислава Ежи Леца («Непричесанные мысли», 2006), Збигнева Херберта («Варвар в саду», «Натюрморт с удилами», «Лабиринт у моря», 2008), Адама Михника («В поисках свободы», 2009), Ежи Фицовского («Регионы великой ереси и окрестности», 2010), Чеслава Милоша («Сборник эссе», 2011), Яцека Куроня («Об Украине и украинских вопросах», 2012), Хенрика Гринберга («Дрогобич, Дрогобиж и другие истории», 2012), Бруно Шульца («Книга писем», 2012), Иоанны Ольчак-Роникер («Корчак. Опыт биографии», 2012), Александра Фредро («Три по три», 2013), Адама Михника, Юзефа Тишнера, Яцека Жаковского («Меж Богом и настоятелем», 2013), Зигмунта Хаупта («Избранные произведения», 2014), Тадеуша Доленги-Мостовича («Карьера Никодима Дызмы», 2015), Юзефа Лободовского («Против призраков прошлого», 2016).