Новая Польша 2/2014

МАЙДАН С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ БЕРЛИНА

Наблюдая за драматическими событиями на Украине, есть смысл взглянуть на них с точки зрения Германии, поскольку эта страна влияет на восточную политику всего Европейского Союза. Украина хочет в Европу; возникает, однако, вопрос, в какой степени Европа хочет Украину. Предложенные читателю заметки не претендуют на статус систематических исследований, однако они появились в результате продолжительного наблюдения за немецкой политической сценой, что позволило извлечь из происходящего некоторые достаточно общие выводы, выходящие за рамки сиюминутного описания. Невзирая на ежедневные репортажи с Майдана, подход немецкого общества к Украине, вероятно, не изменился. А уж в любом случае не изменился принципиальным образом. Выросла, однако, заинтересованность будущей судьбой Киева, что может найти выражение в различных формах помощи. Решения о том, какими будут эти формы, принимать, однако, политикам. Поэтому сто́ит внимательнее присмотреться к их мотивам и расчетам. Ведь эти соображения значительно сложнее, чем могло бы показаться на первый взгляд. Поэтому лучше, пожалуй, говорить о разных вариантах немецкой восточной политики, чем об одном отчетливом ее видении.

Германия по отношению к Восточному партнерству

Восточное партнерство возникло, как мы знаем, в результате польско-шведской инициативы, которой немецкая дипломатия поначалу противилась. В тот период Германия делала ставку на сближение с Россией, что, в частности, нашло свое выражение в продвижении проекта, названного синергией Черного моря. Это был проект регионального сотрудничества, сориентированный, однако, в большой мере на Россию, хотя официально его обосновывали перспективой принятия в ЕС Болгарии и Румынии. Как можно было прочитать в официальном заявлении Европейской комиссии, в результате принятия этих государств Европейский Союз становился частью черноморского региона. Ведущиеся на протяжении многих лет переговоры о вступлении в ЕС Турции, представляли собой дополнительный аргумент в пользу участия в мероприятии подобного рода.

Появление концепции Восточного партнерства в качестве независимой инициативы таких государств, как Швеция и Польша, поставило германскую дипломатию в затруднительное положение. Трудно было отрицать необходимость Восточного партнерства, тем более что эту идею с интересом встретили многие другие государства, ожидающие от Брюсселя большей активности на Востоке. Германия опасалась, однако, что Россия воспримет данный проект враждебно, рассматривая его как попытку вторжения в круг ее жизненных интересов, который обычно определялся понятием российской сферы влияния. Это означало бы, что под вопросом оказывается не только проект черноморской синергии, но также проект сотрудничества с само́й Россией, названный «Партнерство для модернизации». С немецкой точки зрения он был более многообещающим, потому что создавал лучшие возможности действовать. Кстати говоря, в то время главным лозунгом внешней политики Германии был лозунг «Russia first» («Первым делом Россия»), другие варианты должны были ему подчиняться.

Попытки включить Россию в Восточное партнерство, к чему начали стремиться, чтобы ослабить ее явную недоверчивость, не принесли, однако, результата, вследствие чего немецкие политики встали перед необходимостью выбора. Они могли высказаться против Восточного партнерства, но в таком случае вошли бы в конфликт с некоторыми государствами Евросоюза: могли также поддержать указанный проект, но это грозило прямым столкновением с Россией. Из этой ситуации не было хорошего выхода, так как оба решения представлялись взаимоисключающими. Игнорировать Восточное партнерство тоже не представлялось возможным, поскольку это грозило маргинализацией Германии, если бы ставка на Россию не сработала.

Германская дипломатия пробовала на первых порах избежать дилеммы, которая была связана с одновременной поддержкой обоих проектов. На словах она высказывалась в поддержку польско-шведской инициативы, но на практике за этим не последовало никаких сколь-нибудь существенных инициатив; можно даже сказать, что Германия притормаживала все процессы. Дела обстояли таким образом еще совсем недавно, например, на состоявшейся в 2009 г. встрече Восточного партнерства на высшем уровне в Праге. Данный подход начал, однако, меняться, что следует связывать с растущим разочарованием в проводившейся Путиным политике. Эта политика начала восприниматься в Германии не только как политика, затрудняющая всякое экономическое сотрудничество, но и как политика, которая угрожает демократии в лоне самого Евросоюза. Это привело к многочисленным принципиальным переоценкам, а также к новому взгляду немцев на взаимоотношения с Польшей, которым до недавнего времени не придавалось особого значения. Благодаря этому польская и германская точки зрения начали сближаться, создавая базу для гораздо более тесного сотрудничества, чем до сих пор. Разумеется, это не означает, что различия между польским и германским подходами исчезли без следа, — их отголоски по-прежнему слышны, особенно в кризисных ситуациях.

Германия по отношению к России Путина

Упомянутые здесь переоценки германской политики касались нескольких плоскостей одновременно, и здесь стоит хотя бы конспективно перечислить эти области, чтобы лучше отдавать себе отчет в их масштабности. Тем более что в польской публицистике по-прежнему нетрудно найти убеждение, что «можно говорить все что угодно, но Германия договорится с Россией». Отсюда уже совсем недалеко до тезиса о германо-российском кондоминиуме, который уже якобы возник. Первое бросающееся в глаза изменение — это трансформация парадигмы, которой пользовались в Германии, говоря о восточной политике. Если сразу после падения железного занавеса там по-прежнему была в ходу парадигма политики направленной на снятие напряженности «Изменения через контакты и сотрудничество», то позднее всё чаще использовалась парадигма «Сближение через модернизацию». Эти парадигмы похожи, но вместе с тем отчетливо видно, что акценты сместились и цели определены по-новому.

В первой парадигме главным приоритетом было сохранение мира и избежание ненужных напряжений, которые могли привести к войне. Такого рода высшая цель словно заранее оправдывала неудачи, с которыми повседневно сталкивалась политика разрядки напряженности, а также давала чувство участия в крайне важном политическом движении — ведь разве сохранение мира, а особенно мира во всём мире не является делом огромной важности? В этой парадигме главным партнером, расположения которого все добивались, была, разумеется, Москва, ей приписывали решающую роль в сохранении мира во всём мире, а также в... объединении Германии. Политика ослабления напряженности часто подвергалась критике за пределами Германии; кроме того, не все немецкие политики ее поддерживали. Однако появление Горбачева положило конец всем внутренним дискуссиям на данную тему, поскольку ситуация перелома, а в особенности перелома успешного, благоприятствует пылким проявлениям коллективного воодушевления. А также возникновению всевозможных, трудных для понимания мифов и легенд. Особенно трудных для тех, кто наблюдал за процессом «снаружи».

Появление Горбачева интерпретировалось в этой связи не столько как счастливый случай, который с американской помощью удалось использовать, а скорее как результат германской политики разрядки напряженности. Именно благодаря этой политике, о чем неоднократно писалось, Горбачев решился пойти на такой большой политический риск. В такой трактовке генеральный секретарь КПСС чуть ли не за один день сделался политиком... немецким, ну и, само собой, европейским, который словно лишь по странному капризу судьбы оказался во главе советского политбюро. Политические мифы и легенды не являются специальностью исключительно немецкой; поэтому не следует особенно удивляться, что они могли появиться так же и в этой стране. Важно лишь, что парадигма политики разрядки напряженности (Изменения через контакты и сотрудничество) на протяжении многих лет считалась в Германии основной политической парадигмой, что и позволяет объяснить, почему с ней было так трудно расстаться.

В заменившей ее модернизационной парадигме исходной точкой было то же самое экономическое сотрудничество, но в качестве базы предполагалось не общее стремление к миру (он казался гарантированным), а скорее применение общих для всех юридических правил, что должно было привести к долговременному экономическому сотрудничеству, которое, в свою очередь, делало возможным стратегическое партнерство. При этом выдвигался аргумент, что в мире глобальной конкуренции необходимо искать постоянных партнеров, вместе с которыми можно будет справиться с проблемами будущего. Россия представлялась именно таким стратегическим партнером — вместе с ней можно было бы противостоять растущей мощи Китая. Препятствия, выросшие на пути к модернизационному партнерству с Россией Путина, оказались, однако, бо́льшими, чем предполагалось. Президент России не намеревался ни открывать собственный рынок для немецких предпринимателей, ни подчиняться единым принципам, регулирующим экономическое сотрудничество, поскольку это ограничило бы его собственные возможности. И еще одно, последнее, но немаловажное обстоятельство, — это размеры вездесущей коррупции, которая тем временем стала прочной частью российской системы управления. А вот совместное строительство газопроводов тут же вызвало подозрение, что Германия, говоря о модернизации России, в действительности стремится занять доминирующее положение в Европе. Предпринятая германской дипломатией попытка спасти идею «Партнерства для модернизации», основанная на стремлении создать общеевропейский проект, особым успехом не увенчалась, поскольку не удалось развеять сомнений других государств, в их числе Польши. А президент России, — что, впрочем, можно было предвидеть, — своей позиции не изменил.

После такого холодного душа Германия провела переоценку ценностей и направила свой неиспользованный экономический потенциал в Индию, Китай и Бразилию. Германское сотрудничество с этими государствами началось уже давно, однако его ускорение наступило в последние годы, когда блокирование, лежащее в основе политики Путина, стало более наглядным. В данный момент доля германской торговли со странами так наз. БРИКС составляет свыше 13%. Сто́ит, однако, помнить, что данный показатель растет, и это, кстати говоря, дает германской экономике некоторую независимость от ситуации в зоне евро. Таким способом Германия компенсировала для себя те убытки, которые понесла, когда ей не удалось широким фронтом вступить на российский рынок.

Другой формой переориентации было активное подключение Берлина к действиям в пользу Восточного партнерства. Это, впрочем, не столь уж и удивительно, так как сама идея партнерства содержит в себе элементы близкие политике ослабления напряженности. Здесь тоже делается ставка на постепенное сближение посредством экономического сотрудничества. Новым и в некоторой степени неожиданным элементом является, однако, тесное сотрудничество Германии с Польшей, которая к Восточному партнерству относится весьма подозрительно и эмоционально. Причем Германия — во всяком случае, до сих пор — относится с пониманием к этой «особенности» польского восприятия. Польша со своей стороны старается всячески подчеркивать, что, хотя и делает ставку на Украину, антироссийской политики не проводит. Это согласуется с линией Ежи Гедройца и одновременно представляет собой своеобразный реверанс в сторону германского подхода, который по убеждению большинства немецких политиков не является подходом геополитическим. Эта вынужденная переориентация сопровождается, впрочем, в Германии углубляющейся неприязнью к Путину, которая объединяет представителей всего политического класса и не столь уж сильно отличается от отношения, распространенного в Польше. Следовательно, тот германо-российский кондоминиум, о котором иногда говорят польские правые, — это типичная политическая фантазия, призванная служить избирательной борьбе, но не имеющая, однако, точек соприкосновения с реальностью.

Данные заметки можно подытожить более общей рефлексией: если говорить о восточной политике, то у Германии нет одной четкой стратегии, она одновременно пользуется сразу несколькими нарративами, или — как кто предпочитает — парадигмами. Что позволяет сделать вывод о непостоянном, временном характере конструкций, которые, словно элементы мозаичного пазла лего, можно менять местами и перекладывать, чтобы подогнать их к новой ситуации. Концепция Партнерства для модернизации выглядит наиболее близкой немецкому подходу к политике; кроме того, она в значительно большей степени, чем участие в Восточном партнерстве, способствовала бы процессу активизации немецкого экономического потенциала. Однако пока она неактуальна, а значит остается только ждать. По этой же причине сегодняшнее сочувствие Германии Украине не идет так далеко, как польская вовлеченность, что явственно следует из реакции немецкой прессы на события на Майдане. Есть смысл в завершение этих заметок задержать свое внимание на них.

Майдан на немецком телевидении и в печатных средствах информации

События украинского Майдана освещаются, правда, на немецком телевидении, но совсем по-другому, чем на телевидении польском. Все это немного напоминает показ товара, вытащенного из-под прилавка, — им можно похвастаться, но не совсем официально и как бы никого ни к чему не обязывая. Добросовестное немецкое телевидение, придерживающееся, как правило, принципа, что важные политические события обсуждаются в ходе кратких дискуссий с экспертами непосредственно после новостей, в случае Украины отказалось от этого обычая. Словно было не очень-то известно, как, собственно говоря, — несмотря на явную симпатию к протестующим — следует данное явление понимать. Поэтому первые дебаты на тему Майдана и его возможных последствий, состоялись две недели спустя после первых сообщений. Это были дискуссии в стиле предыдущей эпохи. В них принимали участие независимые журналисты и эксперты, но в каждой из таких полемик принимал участие кто-нибудь, защищающий либо позицию России, либо позицию Януковича. В польской «мятежной» парадигме такой подбор гостей сложно себе представить. В немецкой — он служил доказательством непредвзятости, поскольку в дискуссии были представлены разные точки зрения. Однако не исключено, что дисциплинированные немецкие журналисты просто не были уверены, каким ключом следует воспользоваться, чтобы не зайти в своих дебатах слишком далеко? Может быть, имея возможность выбора, они просто решили воспользоваться вариантом наименее рискованным?

Несмотря на предосторожности подобного рода, тема Украины все-таки пробилась на публичное телевидение, а в прессе появились значительно более смелые комментарии и даже слова поддержки под адресом Виталия Кличко, пользующегося в Германии большой популярностью. Ставка на Кличко, который в беседах с журналистами, впрочем, довольно скован, не имеет почти ничего общего с его спортивной славой. Программа Кличко, воспитанного на немецких политических образцах, весьма умеренна и, что важно для берлинских политиков, носит отчетливо выраженный проевропейский характер. Многие немцы такую Украину готовы принять без особых оговорок. В связи с этим подчеркивается явная поддержка Кличко со стороны канцлера Меркель, а он сам часто дает в Германии интервью.

Однако симпатия к «нашему» Кличко, который сделал большую карьеру на немецких рингах, имеет свои границы. Когда украинский политик обратился к руководителю германского МИДа Штайнмайеру с просьбой о посредничестве между оппозицией и властью, он столкнулся с явным отказом. Видимо, это означает, что немецкие политики, а особенно лица из высших эшелонов власти, не хотят прямо вмешиваться в конфликт. Правда, в поддержку украинского варианта решительным образом высказывается Йошка Фишер, но он уже не является активным политиком, к тому же всегда считался ярко выраженным оригиналом. Невзирая на это, члены партии УДАР приезжают, вернее, приезжали в Германию на учебу и дискуссии. Таким образом, общая картина не столь однозначна, как могло бы показаться на первый взгляд.

Значительно меньше радуют комментарии, размещаемые читателями в интернете. В них звучит голос скрытой неприязни к Украине, но речь при этом идет не о конкретной стране на карте, а скорее, о так называемых дополнительных проблемах. Между строк там можно прочитать, что у нас и без того хватает хлопот с евро, с наглой Грецией или с абсолютно ненужными нам иностранцами. Так зачем же нам еще далекая Украина?! Да и вообще Германия старается ограничивать свое участие в международных конфликтах; к примеру, она не внесла лепту при вторжении коалиции западных государств в Ливию. Некоторые журналисты сочли это скандалом, но большинство средств массовой информации данное решение не особенно обеспокоило. Посему никого, пожалуй, не удивило, что в ходе последней избирательной кампании международная политика не стала предметом дискуссии. Похоже, нынешние избиратели говорят: никаких экспериментов, экономика — да, но международная политика — необязательно! Таким образом, сторонникам Евромайдана господствующие в Германии настроения не очень-то благоприятствуют.

Немецкие политики, однако, показали, что время от времени, если возникает такая необходимость, они способны пересмотреть собственные взгляды. В связи с этим не стоит заранее перечеркивать возможность поддержки с их стороны. Чтобы это произошло, Майдан должен говорить еще громче и сильнее, чем до сих пор. Время покажет, выйдет из этого что-нибудь или нет. Однако судьба Украины решится прежде всего в самой Украине. Европейский Союз, так же, как и Германия, избегает однозначной позиции, предпочитая использовать несколько разных нарративов, вместо одного стратегического проекта.