Новая Польша 6/2010

Я ВОЗЬМУСЬ ЗА ЭТО ДЕЛО!

8 мая 2010 г. и.о. президента Республики Польша, маршал Сейма Бронислав Коморовский на приеме в польском посольстве в Москве вручил генералу Александру Третецкому командорский крест ордена «За заслуги». Но этому предшествовала долгая история...

Александр Третецкий был первым прокурором из Главной военной прокуратуры СССР, который в 1990 г. расследовал катынское дело. Эксгумация могил в Медном осуществлялась под его личным контролем, он не покидал это место ни на минуту, опасаясь, чтобы кто-нибудь не помешал проведению работ. Он принимал меры, когда при странных обстоятельствах выходила из строя землеройная техника и когда КГБ пыталось под предлогом «нестабильной ситуации» во время путча Янаева склонить исследовательскую группу к прекращению работ.

— Вот взгляните, — он демонстрирует ксерокопии российских газет, датированных августом 1991-го, когда проводилась эксгумация общих могил польских офицеров в Медном. — Здесь всё написано, ни у кого не было никаких сомнений относительно виновников преступления. И вдруг мы возвращаемся к старым вопросам. Это подобно тому, как если бы снова задавать вопрос, точно ли Земля круглая, — говорит Третецкий. — Мы выполнили свою работу, мы доказали, что это было преступление НКВД, и слушать не хочу всю эту чушь о том, что это сделали фашисты.

Он считает, что российские власти должны решиться назвать вещи своими именами. Необходимо дать правовую оценку: это было военное преступление — чтобы заткнуть рот всем тем, кто пытается поставить под сомнение факты.

— Истина не рождается в спорах. Истина вечна, — говорит твердым голосом Третецкий. По старому паспорту он украинец, родившийся на Амуре, но в его жилах течет кровь трех народов — украинского, русского и польского. 62-летний Третецкий вот уже несколько лет на пенсии, но по-прежнему преподает право в одном из московских вузов. У него все та же офицерская выправка, он стройный, худощавый. Скромный и одновременно элегантный. Когда в сентябре 1990 г. его вызвал к себе начальник, он как раз заканчивал важное следствие по делу о расстреле армией взбунтовавшихся рабочих в Новочеркасске в 1962 году. — «У нас тут есть дело, касающееся польских военнопленных», — сказал начальник и спросил, кому бы его можно отдать, я ответил, что подумаю. Вышел от него, но, не дойдя до своего кабинета и развернувшись на пятке посреди коридора, я зашагал обратно, почувствовав, что это мое дело. Уже тогда я знал, что за расстрелом поляков стояло НКВД. «Я возьмусь за это дело», — сказал я, — вспоминает Третецкий.

Офицерская честь

В 2002 г. в письме президенту Польши Юрий Шумейко, который во время эксгумации был откомандирован Генеральным штабом СССР в Харьков и Медное и вместе с Третецким возглавил следственную группу, писал: «Летом 1991 года (вместе с Третецким. — Ю.П.) мы решили сделать все возможное и даже невозможное (а трудности были серьезные), чтобы установить правду (...). Мы руководствовались офицерской солидарностью, уважением к расстрелянным польским офицерам и к их семьям, понятием человеческой этики и офицерской чести, не ожидая никаких знаков благодарности, тем более со стороны государства».

Генерал Бронислав Млодзеевский участвовавший в эксгумациях, вспоминает о Третецком так:

— В то нелегкое время Третецкий продемонстрировал высочайший уровень чести и этики не только профессиональной, но универсальной. Тот уровень, который характеризует человека всегда, а не только по призыву того или иного начальника. Надо помнить, что он был советским офицером, а в то время — это был по-прежнему СССР — отношение к делу о катынском преступлении было неоднозначным. Мы встречали много препятствий, и тогда Третецкий всегда нам помогал.

В 1996 г. еженедельник «Политика» писал о российском офицере: «То, что он сделал как руководитель группы, проводившей следствие по катынскому делу, выходит далеко за рамки служебных обязанностей и добросовестности». Газета назвала его «советским полковником, который защитил честь мундира».

Интриги КГБ

19 августа 1991 г. в Москве начался путч, на улицы Москвы въехали танки. Вечером того же дня Третецкому, находившемуся в Медном, сообщили, что его вызывает начальник калининского УКГБ Лаконцев.

— Я сказал, что поеду, но только со всей российской частью группы, — вспоминает генерал. Мы отправились в Калинин в сопровождении двух УАЗов с товарищами из КГБ.

На месте Лаконцев сообщил, что считает их миссию завершенной. Третецкий напомнил, что он подчиняется не ему.

— Еще в тот же день мне удалось встретиться в Твери со знакомым из ГВП. От него я позвонил заместителю прокурора Вячеславу Фролову. И услышал от него то, что мне необходимо было услышать: «Продолжайте работы», — вспоминает сегодня Третецкий.

С подобным же «предложением» КГБ обратилось к руководившему работами польской группы прокурору Стефану Снежко.

— Мы уже сидели в микроавтобусе, которым ежедневно добирались из Калинина в Медное, разумеется, в сопровождении неотлучно присутствовавших командира машины и капитана Калашникова из КГБ, — рассказывает Млодзеевский. — Он сообщил нам, что становится очень опасно, что могут быть настроения против иностранцев и что они не в силах гарантировать нашу безопасность. Капитан был готов снабдить нас короткоствольным оружием и предложил возвращаться в Польшу самостоятельно. Снежко проявил твердость. Он сказал, что у него при себе есть приказ заместителя начальника генерального штаба генерала Михайлова и, чтобы изменить план, потребуется приказ, исходящий от лица, по крайней мере равного по рангу. А если такового не имеется, то попрошу закрыть двери и отвезти нас на работу. И мы поехали. Люди из КГБ сбежали на реку и на протяжении всех этих дней сидели в кустах и пили водку.

Участие Третецкого имело тоже чисто практический смысл. В принципе он не ни на минуту не покидал Медное, опасаясь, как бы что не помешало работам.

— Кому-то надо было все время находиться на месте. Время наше было ограничено, и любая потеря его стала бы безвозвратной. Шансов продлить время на эксгумацию не было, — вспоминает Млодзеевский.

Когда по непонятным причинам вышел из строя трактор с экскаватором, Третецкий позвонил местным военным, и они доставили новое оборудование. Кому-то было очень важно буквально выкурить команду, проводившую эксгумационные работы. Палатка, в которой он ночевал вместе с командиром батальона из Кантемировской дивизии, прикомандированного для помощи в работах по эксгумации, «по неизвестным причинам» загорелась.

— Пожар мы быстро потушили, — говорит Третецкий.

Тяжелая правда нас объединила

Катынское расследование для Третецкого и его товарищей из прокуратуры было шоком.

— Многие из них узнавали правду только у открытых могил поляков, — вспоминает Михал Журавский, бывший в то время польским консулом в Москве.

Третецкий заботливо хранит вещи, связанные с памятью о том времени — вырезки из газет, фотографии. С невероятной симпатией и удивительным умением хранить в памяти все детали он вспоминает как польских, так и российских участников расследования.

— Нас объединила очень тяжелая правда, — говорит он, перечисляя фамилии прокуроров и экспертов, участвовавших в расследовании: Стефана Снежко, Бронислава Млодзеевского, Енджея Тухольского, консула Михала Журавского, с которым он подружился.

С особенным волнением он вспоминает прелата Здислава Пешковского, капеллана катынских семей, который постоянно там находился на протяжении практически всего периода проведения работ.

— Над каждым черепом он совершал крестное знамение, молился, — рассказывает Третецкий.

Но Пешковский стал важным человеком и для него лично.

— Мы с ним много беседовали, он был для меня духовным наставником, — признаёт Третецкий.

Сталинские лжецы, распространявшие ложь о катынском преступлении, не могли пройти мимо такого явного «доказательства измены». Юрий Мухин в своей книге о Катыни «Антироссийская подлость», где изливает поток помоев как на участвовавших в расследовании поляков, так и на россиян, обвинил Третецкого в том, что он «вместе с католическим ксендзом читал молитвы, а поляки в это время имели возможность красть из могил или подкладывать в них всё, что им только было угодно». В своей публикации он поместил фотографию, сделанную во время мессы, отслуженной в подвалах здания тверского УНКВД — совсем рядом с помещением, где расстреливали поляков, — на которой полковник Третецкий читает Священное Писание. То, что Мухина побудило к оскорбительным высказываниям, для всех, кто был в то время в Медном, послужило доказательством, что поляков и русских связывают неразрывные узы.

В этом был магнетизм Пешковского. Ежедневно утром он служил мессу.

— Поначалу в ней принимала участие лишь польская часть группы, потом, постепенно, присоединялись и русские, — вспоминает Млодзеевский.

От следствия вдали

— «Кто, если не мы» — это девиз десантников, но он относится и ко всем порядочным людям, — говорит с улыбкой Третецкий. О нем говорили, что он продался, выслуживается перед поляками. Один из гебистов, которые «присматривали» за работой группы, как-то сказал ему, что он «вовсе не советский офицер».

— Я был просто взбешен. И тогда я сказал: пусть он предложит своему начальству поставить его на мое место, — рассказывает генерал.

— Мы с Сашей дружили. У меня всегда было о нем самое лучшее мнение, — вспоминает Михал Журавский. — Он оказался между молотом и наковальней, но за всё время следствия никогда не поступал нелояльно в отношении своего начальства.

У Млодзеевского нет сомнений в том, что Третецкий заплатил за Катынь своей карьерой. «Третецкий охраняет афгано-таджикскую границу в далеких горах Памира и никогда не станет генералом», — писала «Политика» в 1996 году.

— Это была ссылка, — считает польский офицер. Третецкий был военным прокурором Группы пограничных войск Российской Федерации в Таджикистане, осуществлявших охрану границы на основе двустороннего соглашения. Но звание генерала он получил именно за Таджикистан, где помогал организовывать с нуля структуры военной прокуратуры.

Сам он о своей судьбе после ухода в 1992 г. из следствия по катынскому делу не говорит как о ссылке.

— Меня откомандировали для работы в администрации президента, и там, работая у вице-президента Руцкого, я старался помогать следствию, — вспоминает он. В частности, благодаря его участию был создан, пожалуй, лучший документальный фильм о катынском преступлении, сделанный в России, — «Память и боль Катыни» (до сих пор не показанный по польскому телевидению).

Потом был 1993 год, политические завихрения в России. И Третецкий снова оказался в ГВП.

— Я согласился поехать в Таджикистан, ибо в то время сложилось так, что у меня не было никакой должности. Я мог только неофициально оказывать помощь следствию, — вспоминает он. И он помогал, делая ксерокопии документов. После трех лет, проведенных в Таджикистане, он отправился в Дагестан и Северную Осетию, потом в Москве преподавал право в Академии Федеральной пограничной службы. В январе 2000 г. В.В. Путин, который в то время — после ухода Ельцина — исполнял обязанности президента, присвоил ему звание заслуженного юриста Российской Федерации. В конце концов он снова попал в прокуратуру, правда, уже не в военную, а в генеральную.

Сегодня, как сам он говорит, его связывает тесная дружба с польским посольством, он часто бывает на организованных посольством торжественных мероприятиях и конференциях. Он включен в состав польско-российской Группы по трудным вопросам.

— Поляки о нем не забыли, — говорит Бронислав Млодзеевский.

Отсроченная награда

Третецкий так никогда и не получил медали, учрежденной Советом по охране памяти борьбы и мученичества. В 2005 г., когда Александр Квасневский вручал награды российским гражданам, заслужившим их за расследование катынского дела, он не был удостоен награды. Правда, он был представлен к офицерскому кресту ордена «За заслуги», но российская сторона не дала своего согласия на то, чтобы он принял эту награду.

— В России существует положение, которое гласит, что лицо, находящееся на государственной службе, — а Третецкий работал тогда в Генеральной прокуратуре, — не может принимать иностранную награду без согласия своей организации. И, насколько я знаю, генерал получил отказ, — вспоминает адвокат Анатолий Яблоков, который в качестве военного прокурора с самого начала принимал участие в расследовании, а после ухода Третецкого возглавил его. Хотя вскоре после этого он сам был отстранен от дела за то, что его выводы были чересчур «пропольскими». — Если кто и заслужил награду от Польши, то именно Третецкий. Не вижу препятствий к тому, чтобы он мог ее принять. Ведь он уже три года как на пенсии, — говорит Яблоков.

Третецкий не склонен комментировать вопрос о своем награждении. — Я не для наград это делал, — отрезает он, хотя ощущается сожаление, когда он это говорит. — А кроме того, моя работа был оценена по достоинству. Председатель сельсовета в Медном вручил мне диплом за участие в расследовании и эксгумации.

Как стало известно газете «Жечпосполита», Третецкий вскоре будет удостоен польской национальной премии «Бене Мерито», вручаемой польским министром иностранных дел.

Эта заметка была написана еще до того, как генерал Александр Третецкий получил свою награду — уже не офицерский, а следующий по рангу, командорский крест польского ордена «За заслуги»...