Новая Польша 2/2018

Японский деятель «Солидарности»

Перевод Владимира Окуня

Агнешка Жулавская-Умеда и Ёсихо Умеда. Фото: Kouji Nagashima

Шел май или июнь 1977 либо 1978 года. Начало деятельности Комитета защиты рабочих (КОР), оппозиционной организации, созданной после т.н. Июня-76*, главной целью которой была защита участников протестов в Радоме и Урсусе, репрессированных коммунистическими властями ПНР.

Комитет защиты рабочих насчитывал несколько десятков человек, известных по именам и фамилиям и подававших свои адреса в официальных сообщениях, публиковавшихся в подпольной прессе. Помимо них существовала целая инфраструктура из людей, вовлеченных в деятельность Комитета защиты рабочих, иногда известных, чаще — неизвестных. Одними из таких людей были мой университетский товарищ Марек Карпинский и подруга, Катажина Денищук, пригласившие меня к себе на свадьбу в построенную из лиственницы усадебку в варшавском районе Чернякув, остатки прекрасного прошлого семейства Карпинских.
Прием проходил снаружи и был, наверняка, похож на все торжества такого рода, но всё-таки сохранился в моей памяти. Не только потому, что это была столь многочисленная встреча людей, вовлеченных в оппозиционную деятельность. Прежде всего, из-за одного японца, с которым я тогда познакомился, и обстоятельств, в которых это произошло.
Итак, в какой-то момент я заметил на горизонтальной ветви могучего дерева, примерно в двух метрах над землей, нескольких молодых людей, пивших из бутылки, то есть «из горла» то, что обычно пьют при таких обстоятельствах. Меня это заинтересовало, и я спросил, могу ли я к ним присоединиться. Гости наверху не возражали, так что я уселся рядом с ними, а точнее рядом с одним, который не слишком походил на поляка. Его звали Ёсихо Умеда, и он, как и вся свадебная компания, был сотрудником Комитета защиты рабочих. Стоит добавить, что Комитет не был массовой организацией, какой потом стала «Солидарность»: вместе с сотрудниками он тогда насчитывал в лучшем случае несколько сотен человек. Тем более удивляло присутствие в этом обществе выходца из столь далекой страны. Удивляло и интриговало.

Немного истории
В 1922 году на польской земле появился необычный японец — Рётю Умеда. Он был буддийским монахом, и его монастырь направил его получать образование в Европу. Во время путешествия в Берлин, где он намеревался учиться, он встретился с поляками, в том числе с польскими офицерами, возвращавшимися с Дальнего Востока. Он подружился с ними, а они уговорили его изменить планы. Рётю Умеда, пробыв в Берлине лишь несколько дней, решил осесть в Варшаве. Говорят, на его решение повлияло зрелище того, как вернувшиеся на родину поляки целуют землю на границе с Польшей.
Во Второй Речи Посполитой он прожил весь межвоенный период. За это время он установил множество деловых и дружеских контактов в научных и художественных кругах. Его знала почти вся тогдашняя литературная и артистическая богема Варшавы. Он дружил с такими писателями и поэтами, как Константы Ильдефонс Галчинский, Владислав Себыла или Станислав Мария Салинский. Обладая музыкальными способностями, он играл на скрипке, сочинял музыку. Как и все японцы (так считает, например, бывший посол РП в Японии Хенрик Липшиц), он был сентиментален и романтичен. Его не раз запирали в Лазенковском саду*, а потом находили, заслышав где-то в кустах рыдающую скрипку. Уроки музыки он брал у лучших, в том числе у скрипача с мировой известностью Павла Коханского и у Стефана Киселевского, известного впоследствии публициста и оппозиционера.

Он учился в Варшавском университете, а вскоре сам стал преподавать там. Именно Умеда был создателем направления японистики в университете, а также сотрудником организованного по инициативе Польши т.н. прометеевского движения, которое должно было содействовать нациям, порабощенным Советской Россией — таким как Украина, Грузия, Армения, Азербайджан, народы Кавказа и Туркестана — в их борьбе за обретение независимости.
Рётю Умеда находился в Польше до самого начала Второй мировой войны, до эвакуации из Варшавы японского посольства в сентябре 1939 года. Всю войну он провел главным образом в Болгарии, где, как свидетельствуют документы болгарских служб безопасности (Болгария тогда была нейтральной, но затем стала союзницей гитлеровского Третьего рейха), шпионил в пользу сражавшейся с Германией Польши и сражавшейся с Германией Англии, а также в пользу своей родины Японии, которая, в свою очередь, была союзницей Германии. В частности, кажется, именно он первым передал японскому правительству информацию о грядущем вступлении СССР в войну с Японией.
Он думал о возвращении в Польшу, однако послевоенная коммунистическая Польша оказалась недоступной для него. Он поселился в Японии, но никогда не разрывал связей с поляками и польской тематикой. Писал исторические и археологические труды о Польше и славянском мире, занимался переводами, в том числе перевел на японский язык роман Генрика Сенкевича «Камо грядеши» и «Оду к молодости» Адама Мицкевича. Поддерживал в письмах контакты с поляками, жившими на родине, что для одного из его друзей, летчика и поэта Станислава Миховского, закончилось трагически. Времена были сталинские: Михновского, обвиненного в шпионаже в пользу Японии, казнили в 1952 году.
В конце пятидесятых Рёту Умеда уговорил своего племянника Кодзи Камодзи приехать в Польшу (известный художник, он приехал в 1958 году) учиться в варшавской Академии изящных искусств. А прежде всего, в своем завещании он пожелал, чтобы один из его сыновей уехал, как бы на замену отцу, на постоянное жительство в Польшу. Умеда умер в декабре 1961 года. Его вдова, Хисаё Умеда (позже Умеда-Кудо), исполнила завещание, хотя японское правительство создавало преграды для отправки своего гражданина в коммунистическую страну. И всё же в 1963 году тринадцатилетний Ёсихо Умеда оказался в Польше. С урной, в которой он вез прах отца, сел на судно до Находки, потом поездом и самолетом добрался до Варшавы. В аэропорту его встретил молодой Марек Котанский, впоследствии создатель первой в ПНР организации по лечению наркоманов («Монар»), сын проф. Веслава Котанского, япониста, одного из учеников Рётю Умеды и создателя варшавской японистики после Второй мировой войны. Потом юный Ёсихо под опекой двоюродного брата Кодзи Камодзи отправился в Лодзь, в семью друзей отца: Стефании и Конрада Яжджевских, приобретя вторую мать и нового отца, а также четверых братьев и сестер.

Портрет
Начало было трудным. Ведь уже на следующий день после приезда в Лодзь молодой японец вместе со своим новым отцом и его студентами отправился на раскопки. А там получил задание — ежедневно выучивать десяток новых слов. Это было нелегко. Как вспоминала одна из его новых сестер, бедный Ёсихо впадал в отчаяние, повторяя: «No future»*, — однако профессор был непреклонен.

Яжджевские были католической семьей, оппозиционно настроенной к коммунистической действительности. Частыми гостями в доме Яжджевских были, среди прочих, братья Анджей и Бенедикт Чума, а также братья Марек и Стефан Несёловские, участвовавшие в конце 60-х годов прошлого века в деятельности подпольной организации «Рух». Так Ёсихо Умеде пришлось столкнуться с независимой деятельностью. Воспитанный в японском духе уважения к власти, он сначала не понимал того, что поляки не только не любят своих правителей, но смеются над ними и даже критикуют. Однако, благодаря своему чувству справедливости, он и сам пошел по их стопам, когда в 1968 году в школе протестовал против жестокого обращения с бунтовавшими студентами. Это было в лицее в Лодзи. Годом позже Ёсихо Умеда перебрался учиться в Варшаву, где благодаря невесте, будущей жене Агнешке Жулавской, уже серьезно влился в оппозиционные круги, следствием чего стало затем его участие в КОР и «Солидарности».
Агнешка Жулавская-Умеда явно была «суженой» для Умеды, который по приезде в Лодзь получил комнату, оставшуюся от одной из бабушек. Над предоставленной ему кроватью висел портрет какого-то офицера в мундире. Это был, как потом оказалось, портрет деда Агнешки, Ежи Жулавского, первого польского писателя-фантаста, автора знаменитой трилогии «На серебряной планете», по которой ее двоюродный брат Анджей Жулавский много лет спустя снял одноименный фильм. Портрет написал Эдвард Рыдз-Смиглы, имя которого ничего не говорило молодому японцу. Через годы он узнал, что это один из ближайших сподвижников Юзефа Пилсудского, довоенный маршал, разгромивший Тухачевского в польско-большевисткой войне 1920 года, который, между прочим, был еще и… художником.
Через Агнешку, происходившую из известной писательской семьи (ее отец Юлиуш был председателем польского ПЕН-клуба), Ёсихо Умеда связался с кругами оппозиционно настроенной польской интеллигенции, что имело далеко идущие последствия: не только для него, но и для зарождавшейся польской оппозиции (КОР, независимые издательства), а потом и «Солидарности». Жулавские также заразили его любовью к Татрам. Ёсихо Умеда очень быстро превратился в одного из гуралей* и даже стал крупнейшим знатоком гуральских певческих ансамблей. Гурали называли его Юзеком, и он проводил много времени в Татрах, что способствовало установлению знакомств в оппозиционных кругах, поскольку очень многие польские альпинисты участвовали в независимой деятельности (все собеседники с упоминавшейся в предисловии ветви, вместе с нижеподписавшимся и женихом, принадлежали к Польскому союзу альпинизма).

Черная книга цензуры
Как произошло знакомство с Агнешкой? Здесь большую роль сыграл еще один японский полонофил, в частной жизни отчим Ёсихо Умеды, проф. Юкио Кудо, приехавший в 1967 году вместе с Хисаё Умедой-Кудо, матерью Ёсихо, в Варшаву, где, помимо работы в японском печатном агентстве, вел курс японского языка в Варшавском университете, который посещала будущая жена Ёсихо Умеды. В Польше Профессор Кудо стал свидетелем студенческих мятежей в марте 1968 г. и трагических событий в декабре 1970 г., когда власти ПНР приказали стрелять во взбунтовавшихся рабочих с верфей Гданьска, Гдыни, Щецина и Эльблонга. Материалы, которые он высылал из Польши, а также его контакты не понравились польским властям, поэтому в 1974 году ему пришлось спешно покинуть ПНР.
Однако у отчима Ёсихо сохранился интерес к польским делам и любовь к Польше, а также связи с зарождавшейся оппозицией. Именно Юкио Кудо в изданной в 1977 г. книге «Семь лет в Варшаве» первым в Японии написал о существовавшем тогда менее года Комитете защиты рабочих. Однако прежде всего он был переводчиком польской литературы. Он перевел десятки польских авторов, начиная с Адама Мицкевича и его самого знаменитого произведения, поэмы «Пан Тадеуш», и заканчивая на важнейших писателях ХХ века, таких как Бруно Шульц, Витольд Гомбрович, Чеслав Милош, Вислава Шимборская или Марек Хласко.
В 1994 году, находясь в Варшаве, Юкио Кудо вспоминал: «Мартовские события оставили во мне неизгладимые следы. Я был свидетелем столкновения студентов с милицией и ормовцами* Я как-то вышел из этого без потерь, но убегал от них вместе со студентами. В период мартовских событий я ежедневно посылал корреспонденции в свое агентство. Описывал то, что видел: как поляки выражали своими действиями неодобрение по отношению к коммунистической системе. В декабре 1970 года сожгли партийные комитеты в Гданьске и Щецине. Я был там и видел всё своими глазами. Мои наблюдения убедили меня, что этот народ одним из первых сбросит с себя ярмо, столь ненавистную систему. До «Солидарности» я получал от Ёсихо тексты Комитета защиты рабочих, а после создания «Солидарности» подумал: «Наконец-то!». Но должно было пройти 7-8 долгих лет, прежде чем осуществились мечты Польши».

Благодаря инициативе Ёсихо Умеды, при участии проф. Кудо, во второй половине семидесятых в подпольное издательство «NOWA» («Независимый издательский дом»), пришли отличные японские матрицы, купленные проф. Кудо и контрабандно переправленные японскими друзьями-бизнесменами. Именно на этих матрицах была напечатана знаменитая «Черная книга цензуры ПНР», содержавшая список тем и фамилий, о которых коммунистические власти запрещали писать и говорить в книжных публикациях, а также по радио и телевидению. Печать на японских матрицах была для подпольных типографов значительным техническим скачком, поскольку доступные в то время чешские матрицы часто рвались после печати всего нескольких десятков копий, тогда как японские были в несколько раз выносливее.
Вот как рассказывал про эти годы Ёсихо Умеда: «Наступает 1976 год. Уже в сентябре я получил первый бюллетень с составом членов Комитета защиты рабочих. На меня произвело сильное впечатление то, что люди, среди которых были мои знакомые, обладали смелостью обнародовать свое имя, фамилию, адрес, телефон. Мирослав Хоецкий начал организовывать Независимый издательский дом «НОВА». И кажется, Томаш Яструн* и Витольд Лучиво* пытались узнать, можно ли получить доступ к японским трафаретным матрицам (другое название: белковые — ЯС). Поскольку в Японии они использовались повсеместно, цена была очень низкой. В связи с этим, я спросил своего отчима, проф. Юкио Кудо, не согласился бы он купить для меня листов триста копирки. Господин Кудо купил ее, она стоила, может, 30 долларов. Он попросил одного из наших знакомых ввезти ее в Польшу как офисный материал. При проверке товара на границе таможенники, вероятно, не сообразили, что это такое. И несколько раз такие порции копирки контрабандно провозились бизнесменами, связанными с фирмой, в которой я работал [„Nichimen” — ЯС].

Валенсовская лихорадка
После забастовок в августе 1980 г., окончившихся подписанием соглашений рабочих Побережья с коммунистами, в Польше возник первый в восточном блоке независимый профсоюз «Солидарность». Как человек, имевший в 1980 году прекрасные связи с доавгустовской оппозицией, Умеда-младший оказался в самом центре событий. Вначале он стал бывать в резиденции «Солидарности» региона Мазовии на ул. Шпитальной в Варшаве, где, по его воспоминаниям, встретил всех своих друзей, с которыми познакомился во времена существования Комитета защиты рабочих. Потом, осенью 1980 г., он посетил Гданьск и Леха Валенсу, о котором прежде много слышал, но которого не знал лично. Лех Валенса, известный своими нестандартными высказываниями, как раз сказал, что хотел бы сделать из Польши вторую Японию. Это заинтриговало молодого японца. Тогда он спросил его, что это значит. На это Валенса ответил, что его очень интересует Япония, и ему хотелось бы туда съездить. «Ты организуй это!» — бросил он Умеде.
В августе 1980 г. Польша оказалась в центре внимания всего свободного (и не только) мира, в том числе Японии. Вот как вспоминает об этом Такеши Мидзутани, в восьмидесятые годы главный редактор ежемесячника «Польский бюллетень» („Porando Geppo”): «Когда летом 1980 года в Польше появилась «Солидарность», в далекой Японии она стала предметом большого интереса и вызвала огромную симпатию. Можно со всей уверенностью сказать, что до этого японцы, а среди них и я, почти ничего не знали о Польше. [...] Почему те же самые японцы так сильно заинтересовались польским движением «Солидарности»? В моем случае это произошло потому, что это было рабочее движение, и мне казалось, что оно указывает на новые возможности, содержащиеся в социализме — строе, который займет место капитализма. [...] С другой стороны, [...] были такие, кто ожидал, что оно приведет к падению либо, по меньшей мере, ослаблению «империи зла».
Интриговала и фигура Валенсы. Ёсихо Умеда писал об этом так: «Интерес японской прессы к августовским событиям 1980 г. был велик. Сразу после подписания соглашений в Гданьске, Щецине и Ястшембе, в конце сентября-начале октября, в Варшаве принимали Рёити Танаку, генерального секретаря DOMEI, одного из четырех профсоюзных объединений Японии. Еще раньше, в начале сентября, приехал снимать фильм о Польше времен «Солидарности» известный в Японии политолог, эссеист и репортер японского телевидения Тэцуя Тикуси. Независимо от этого визита, в Польше находился проф. Синъити Сагава, специалист по трудовому законодательству из университета Васэда в Токио, в будущем мэр города Мито, который передал деятелям независимых и самоуправляемых профсоюзов много информации на тему профсоюзной ситуации в Японии. В начале ноября 1980 года в Польшу, в сопровождении экспертов, приехал Мицуо Томидзука, генеральный секретарь крупнейшего японского профсоюзного объединения СОХИО. Он выразил желание установить более близкие контакты с НСПС «Солидарность», одновременно декларируя как моральную, так и материальную поддержку со стороны Объединения. Встреча с лидерами «Солидарности» произошла 10 ноября [...] в Варшаве, непосредственно после официальной регистрации НСПС «Солидарность»».
Тогда был подписан договор между профсоюзами. Он, в частности, содержал приглашение делегации «Солидарности» посетить Японию.
Визит состоялся в мае 1981 года. По словам Хенрика Липшица (впоследствии первого посла свободной Польши в Японии), который, помимо Ёсихо Умеды, сопровождал делегацию в качестве переводчика, Валенса был так же популярен в Японии, как Ален Делон. Пребывание делегации НСПС «Солидарность» в Японии — писал Ёсихо Умеда — оказалось беспрецедентным событием, сблизившим оба народа «на большой скачок в несколько десятилетий». Визит носил чисто профсоюзный характер, но в ходе его случались встречи и с политиками. Валенсу принимали в Японии почти как президента, а его высказывания цитировались всеми СМИ и широко комментировались. Благодаря этой «Валенсовской лихорадке», по определению Ёсихо Умеды, ему, в частности, удалось получить телевизионную аппаратуру для польской «Солидарности», на котором во время военного положения работало нелегальное Телевидение «Солидарность». Кроме того, он вместе с отчимом, матерью и японскими полонистами и полонофилами (в большинстве своем студентами либо бывшими студентами Кудо), перед самым объявлением военного положения, сумел основать в Японии две организации для поддержки «Солидарности»: Центр польской информации, а также связанный с Центром, издававшийся все восьмидесятые годы на японском языке «Польский бюллетень», которые вели широкую информационную кампанию на тему Польши и «Солидарности», особенно в кругах политиков, ученых и журналистов.

Декабрьский шок
Декабрь 1981 года — это, наверное, наиболее драматический момент в жизни Ёсихо Умеды, который после объявления польскими властями военного положения ожидал самого худшего. Как вспоминала его жена Агнешка, Ёсихо Умеда переоделся в традиционный японский костюм и ждал ареста, сидя в кресле. Он не был арестован, хотя его много раз увозили на допросы. Стоит упомянуть, что для него это не было чем-то новым. В первый раз такое произошло с ним во время съезда Польской объединенной рабочей партии в 1975 году, на котором он в последний момент заменил в качестве переводчика заболевшего коллегу-журналиста. Надо было случиться, что на съезде присутствовал Леонид Брежнев, и охрана обнаружила «подмену» в составе японской журналистской команды. Арестованный, он угодил в особняк Мостовских, знаменитую штаб-квартиру варшавской милиции, где, по его воспоминаниям, был принят в камере как давно ожидаемый гость. На вопрос, за что его арестовали, он ответил: «За Съезд». И услышал от товарищей по несчастью, как оказалось, бывших вполне в курсе мировых событий: «Мы так и знали, что привезут кого-нибудь со Съезда».
В начале января 1982 года случилось худшее. Решение о депортации. Ёсихо Умеда после многократных допросов, проводившихся функционерами Службы безопасности, был вынужден уехать из Польши. Это произошло 20 января 1982 года. Что интересно, он был первым деятелем «Солидарности» столь высокого уровня (заместитель главы Иностранного бюро крупнейшего регионального отделения «Солидарности» — Мазовии), который привез на Запад известия из Польши. В Париже его ждала мать. Вместе они отправились в Рим, где были приняты Иоанном Павлом II. Сразу же после объявления в Польше военного положения его мать Хисаё Умеда-Кудо основала в Японии Общество помощи полякам. На ее призыв, оглашённый по телевидению, откликнулись тысячи людей. Японцы оказались очень щедрыми. Было собрано много миллионов иен. Часть денег послужила для запуска т.н. акции килограммовых посылок, которые потом отправляли в Польшу. С частью этой суммы Хисаё приехала в Европу и вместе с сыном вручила ее папе Римскому. На поддержку «Солидарности», объявленной коммунистами вне закона.
Стоит добавить, что это не было разовой акцией. Общество помощи полякам действовало несколько лет, в огромных масштабах, так как после акции килограммовых посылок в Польшу поплыли контейнеры с подарками. Многие из них попадали в варшавский костёл св. Мартина на Пивной улице, где с первых дней военного положения действовал Комитет помощи лицам, лишенным свободы, и их семьям под патронатом примаса Польши, с которым сотрудничала Агнешка Жулавская-Умеда. Она вспоминает, что на судах, перевозивших подарки, обычно путешествовали и супруги Кудо. Долгие месяцы пути они использовали для работы: «они были очень счастливы, могли работать, брали с собой своих любимых кошек. Мама тогда писала книги воспоминаний о Польше. В названии почти всегда была какая-нибудь кошка, например, «Чистя кошке ушки», «Рассказ о варшавских кошках», «Кошачье путешествие через море».
Для Ёсихо Умеды визит в Рим стал огромным событием. Как историка искусства его провел по недоступным для публики ватиканским собраниям искусств папский секретарь, впоследствии кардинал, Станислав Дзивиш. Но наибольшее впечатление произвел на него Кароль Войтыла (Иоанн Павел II). Несколько лет спустя, как и его отец, который перед смертью перешел в католичество, приняв имя Станислав, он, Ёсихо Умеда, окрестился и принял имя Юзеф. Это произошло в Японии в 1984 году, а его крестным отцом per procura1 стал Лех Валенса, председатель нелегальной тогда «Солидарности».

Он уехал из Польши без семьи, так же как его отец когда-то, рассчитывая на то, что вскоре сможет вернуться. Вначале в Японию, где вместе с отчимом Юкио Кудо участвовал в работе Центра польской информации и редактировании «Польского бюллетеня». Ему также удалось довести дело до создания межпартийной парламентской группы по изучению ситуации в Польше, в которой участвовали многие известные японские политики.
Умеда подчеркивал, что в группу вошли как ортодоксальные марксисты, так и представители крайне правых. Вопрос «Солидарности» стал связующим веществом, нивелировавшим не только идеологические, но и профсоюзные разногласия. Профсоюзные объединения просто соперничали между собой в организации акций поддержки для «Солидарности». В частности, именно благодаря дотациям японских профсоюзов, Ёсихо Умеда на какое-то время получил работу в координационном бюро «Солидарности» в Брюсселе, то есть в ее иностранном представительстве. Когда закончилась дотация японских профсоюзов на трудоустройство в Брюсселе, он стал работать гидом для японских туристов. Объездил с ними весь мир, используя поездки для посещения польских друзей в Европе и Америке. Ему не хотелось возвращаться в Японию. Один из его друзей, Томаш Яструн, рассказывал о том, как однажды посреди ночи его разбудил звонок Ёсихо, который жаловался, что больше не может выдержать «в этой пустыне». Яструн вообразил себе, что Ёхо, как называли его друзья, видимо, находится с японской экскурсией у египетских пирамид, а оказалось, что тот звонит… из Японии.
Стоит добавить, что даже в Японии Ёсихо Умеда постоянно жил польскими делами. В его японском доме всегда присутствовали Польша и поляки, там устраивались встречи и лекции на польские темы, принимали гостей из Польши. «Наш дом стал местом, которое поляки, бывавшие в Японии, просто обязаны были посетить — вспоминал за несколько лет до смерти Ёсихо Умеда. — Это было как будто частное посольство. Многие деятели искусства, пан Вайда, Кесьлёвский, Майя Коморовская». Еще Умеда вспомнил о двух съездах с участием поляков. Первый — это конгресс философов. А второй — встреча нобелевских лауреатов. В первом участвовал известный польский философ Лешек Колаковский, во втором лауреат Нобелевской премии по литературе Чеслав Милош. И они попали в дом профессора Кудо, «где — как вспоминал через много лет Умеда — мы записали прекрасную беседу между Лешеком Колаковским и Чеславом Милошем на тему литературы послевоенной Польши».
Ёсихо Умеда тосковал по Польше. И направлял польским властям просьбы дать согласие на его возвращение в Варшаву. Вернуться ему удалось лишь в 1988 году. Не сразу. Вначале, в 1987 году, ему разрешили приехать на две недели — тогда он успел посетить свои любимые Татры.

Сюрприз
«Сюрприз» — это название кафе, находившегося в центре Варшавы, на площади Конституции. Сегодня его уже не существует. Но это место символично для польских перемен. Именно здесь в июне 1989 года размещался избирательный штаб «Солидарности» во время первых, во многом демократических, выборов в парламент. Важным это место было и для самого Ёсихо Умеды. В конце 1988 года он получил визу на три месяца. Начинались заседания «Круглого стола»*. «Солидарность» выходила из подполья, становилась легальной организацией, а поляки обретали свободу.

Однако им нужно было победить на выборах. И здесь важную роль довелось сыграть недавно вернувшемуся в Польшу выходцу из Японии. Он предоставил себя в распоряжение избирательного штаба «Солидарности» и занялся организацией выборов и финансами. Финансами еще и в том смысле, что внес в пустую кассу «Солидарности» из собственного кармана первую тысячу долларов. А потом организовал первый предвыборный опрос, из которого следовало, что выборы выиграет не Польская объединенная рабочая партия, то есть правившие до сих пор в Польше коммунисты со всем своим финансовым, пропагандистским и организационным аппаратом, но победа достанется «Солидарности», чьей опорой было лишь воодушевление людей, подобных Умеде.
Также многие идеи Ёсихо Умеды были использованы в информационной и пропагандистской кампании «Солидарности». Речь шла о том, чтобы поощрить поляков, получивших тяжелый опыт за годы военного положения, принять участие в выборах и проголосовать за представителей «Солидарности». Так и случилось. Коммунисты с треском проиграли выборы. В Сенат, то есть высшую палату парламента, выборы в которую были полностью демократическими, они не провели ни одного своего представителя.
Через короткое время Лех Валенса, крестный отец Ёсихо Умеды, стал президентом Польской республики. И вскоре после выборов на этот пост он поблагодарил самоотверженных японцев. Благодарность президента в августе 1991 г. была помещена в последнем, 112 номере «Польского бюллетеня».

Дом на Смялой
Как-то он сказал мне: «У меня отлично получается играть японца». Японец по рождению, поляк по собственному выбору. В свободной Польше он — как и пристало японцу — занимался бизнесом, пропагандировал внедрение т.н. чистой энергии. Одновременно он участвовал в польской жизни, работал в Совете старейшин «Солидарности».
Ёсихо Умеда умер в 2012 году. Он был похоронен в Варшаве на воинском кладбище «Повонзки» в родовой могиле… Камиля Зейфрида, друга своего отца и первого выпускника основанных им курсов японского языка при Варшавском университете. Зейфрид завещал Умеде и его жене Агнешке свой дом в варшавском Жолибоже, в красивом районе, который называли офицерским. Именно в могилу семьи Зейфридов тринадцатилетний Ёсихо вложил привезенную в Польшу урну с прахом отца. Здесь нашел последнее пристанище и его отчим Юкито Кудо, умерший четырьмя годами ранее.


1По церемониалу (лат.)