Новая Польша 9/2018

Варшавские прогулки

Прогулки с экскурсоводом (ч.3)

Павел Герц. Фото: Archiwum Pawła Hertza

Варшава долго не была моим городом. Мне казалось, что я очутился здесь лишь проездом, хотя родился в Варшаве и редко расставался с ней надолго. Она существовала словно рядом со мной, незримая, сведенная к нескольким улицам и дворам, что были вписаны в карту детства. Я не умел видеть город, предпочитал тишину парков и гам школьных спортплощадок. А может, дома, в которых я жил, просто не давали повода задуматься. Лишь недавно я начал учиться смотреть на фронтоны зданий, восхищаться чудом сохранившимися подъездами с чудесной лепниной, вглядываться в гербы на отреставрированных особняках, размышляя об их судьбах. Мне нравится, когда незнакомые места говорят со мной голосом близких мне людей и становятся частью моей Варшавы.
Улица Новый Свят — Новый свет, Новый мир — была для меня миром моей бабушки. Они с сестрой жили на втором этаже дома, стоявшего между Смольной и Фоксаль. Помню две большие комнаты, соединенные дверью, и деревянные доски неизменно серого пола в коридоре на лестничной клетке. После смерти бабушки я не думал, что еще вернусь сюда, что узнаю другой Новый Свят, не менее важный, хоть и менее доступный. Я не мог предположить, что большую часть дня стану проводить там, где до недавних пор бывал лишь в гостях, и полюблю вечерние прогулки по опустевшей Фоксаль, мимо дворца Замойских, к Скарпе — откосу у Вислы, и дальше, к железнодорожной станции, находящейся уже внизу, в районе Повисле.
С улицы Новый Свят началась для меня другая Варшава. Благодаря Павлу Герцу, я узнавал ее историю. Его эссе «Источник Воклюз» относится к числу текстов, особенно мне близких. Он открывается описанием дождливого вечера в квартире на улице Новый Свят. «В мансарде, где я живу уже почти четверть века, во время дождя всегда звучит прекраснейшая музыка. Капли стучат о покатую крышу, а вода, стекая по дырявым водосточным трубам, звенит нотами верхнего регистра. Когда перед рассветом в такую погоду меня покидают последние сны, уступая место еще полуприглушенной яви, мне не раз случается услышать и увидеть то, что не приходит во сне и никогда не возвращается в дневных мыслях». В этом эссе есть радость и задумчивость, есть польские страницы и солнце далекого Юга, есть Мицкевич и Петрарка, а также элегический тон размышлений о мире, «которого нет, и мире, который будет, когда меня не станет».
Это эссе вело к другим записям Герца, к «Варшавским вечерам», повествующим о городе, его зданиях и жителях, о тумане, окутывающем улицы, и деревьях, цветущих в ботаническом саду. Варшава Герца имеет измерение повседневности и истории, это арена национальных восстаний и место совершения повседневных покупок. Она может быть красива и уродлива одновременно. Жить в ней непросто, но и забыть невозможно. Этот город требует любви, исполненной самоотречения. Лики его столь различны... Однако недостаточно внимательно наблюдать за ним, необходима еще работа воображения, чтобы по свидетельствам прошлого оживить образ, казалось бы, канувший в Лету. Варшава Герца имеет словно бы двойное обличье, это город, который был, и город, который есть. Не всегда эти два мира гармонируют друг с другом. Герц пишет о том, что видит и о том, что помнит. «Наши воспоминания о минувшем сопровождаются всем тем, что, подобно мху на камне, наросло с тех пор на припоминаемых нами вещах, делах, людях или окрестностях. Ибо время, которое отделяет нас от того первого мгновения, неустанно протекая сквозь человека, наносит на изначальный, сохраненный памятью образ целые слои форм, цветов, звуков и слов. Наши воспоминания, таким образом, напоминают полотна старых мастеров, которые порой закрашивали произведения своих предшественников, каждый в свою очередь, и, используя чужие линии и формы как фон, запечатлевали на них очертания реального мира».
Так и я стараюсь читать варшавские эссе Герца. Я трактую их как приглашение к путешествию, совместному странствию в места знакомые и одновременно незнакомые, преображенные временем и людьми.
Окрестности Герца — это улица Ипотечная, где он родился, Даниловичовская, Вежбовая, это силуэты дворцов Бланка, Радзивиллов и Краковских епископов, Театральная площадь, Банковская площадь, книжный магазин Гёзика, улица Нецалая, пассаж Люксембурга, Саксонский сад, гимназия Рея, улица Мазовецкая. Это магазины Бруна, Миллера и Лисовского с удивительными, хоть и не похожими друг на друга, запахами и, чуть позже, магазины Ноймана или Френдлера. Я люблю воспроизводить в памяти маршруты былых прогулок Герца, рисовать очертания ныне несуществующих домов, проверять, что сегодня стоит на их месте. Из обрывков воспоминаний, из фрагментарных описаний я складываю образ прежнего города — будто проявляю старую фотографию. Не все удается рассмотреть отчетливо, порой я различаю лишь силуэты. «Не знаю, — пишет Герц, — что в этих картинах, поднимающихся откуда-то со дна памяти, — правда, а что — вымысел. Граница между ними расплывчатая, нечеткая, мысли уносятся в детство, молодость, словно птицы, которые слетаются в жаркий день к воде, блестящей в водостоке или в луже, и, видя ее сверкание и ощущая ее прохладу, совершенно не заботятся о том, откуда эти сверкание и прохлада берутся. Человек, мучимый жаждой сверкания и прохлады, действует подобным же образом, а склоняясь над зеркалом воды, видит также и самого себя». Важно просто упражнять глаз. Ведь спустя мгновение я возвращаюсь в собственный мир, но теперь смотрю внимательнее, мне кажется, что я вижу больше, точнее. Я думаю о близких мне местах, на которые обратил внимание и запомнил. Ведь город, пускай даже изменившийся и некрасивый, существует во мне, в моих воспоминаниях. Я не знаю, сумел ли бы я жить в каком-нибудь другом. И сержусь, когда слышу дурные слова о Варшаве, хотя чаще всего они вполне справедливы. Хотелось бы верить, что и сегодня в этом городе есть красивые места, где стоит остановиться, где хорошо жить.
Окрестности Ипотечной, ряд улиц и площадей вдали от моего дома в какой-то момент и для меня сделались местом частых визитов. Возвращаясь из школы, я обычно шел по Сенаторской, но, кажется, только раз или два заглянул на Ипотечную, сокращая себе путь к «дому с королями». Голубой дворец на Банковской площади был для меня уже не прекрасной библиотекой, которой руководил Тадеуш Корзон, а зданием Городского предприятия коммуникации, где я каждый месяц покупал проездной билет на автобус. В особняке Мнишков — тогда я не знал, что он так называется — я стоял в длинной очереди за бельгийской визой. Я не замечал фигуру св. Яна Непомуцена середины XVIII века. И не знал, что из дворцового сада поднялся в свое время воздушный шар с Яном Потоцким, которого в этом небесном вояже сопровождал черный пудель. Дворец же, именовавшийся дворцом Люцифера, был резиденцией масонской ложи. Через Саксонский сад я, как правило, пробегал поспешно, считая его маленьким и для сада недостаточно таинственным. Подобно Герцу, я любил смотреть на фриз с бюстами польских королей и князей на фронтоне особняка на Ипотечной. Однако не предполагал, что сидя на газоне, нахожусь на месте прежней тюрьмы, так называемого Централа. О существовании Театра имени Войцеха Богуславского я узнал, будучи студентом, но лишь недавно открыл, что на Медовой, там, где сегодня начинается улица Шиллера, стояло здание и был проход к пассажу Лессера. Во дворец Паца, рядом с костелом ордена капуцинов, где я каждую зиму любовался движущимися рождественскими яслями, мы с товарищами ходили обедать в столовую Министерства здравоохранения. Прорисованное Герцем пространство внезапно накладывается на места, связанные в моей памяти с другими людьми. Здесь я встречал своих профессоров, прежде всего Збигнева Рашевского, в его квартире на улице Длугой, в библиотеке Института искусства, в редакции журнала «Паментник театральны». Таким образом, читая Герца, я шагаю также и по своей Варшаве, хотя город, по которому я брожу, кажется мне ненастоящим. Может, поэтому я предпочитаю обычным прогулкам те, что совершаю в собственной памяти, во время чтения. Следуя указаниям Герца, я начал читать и другие тексты о прежней Варшаве. Не все они способны воскресить ясную и живую картинку, но случаются книги необыкновенные, вроде «Варшавских набросков» Станислава Лозы или воспоминаний Ядвиги Дмоховской, полных запахов, цветов и голосов. Герц посвятил памяти Дмоховской один из прекраснейших своих текстов. Вслед за Герцем я заглядываю в старые путеводители. Выписываю из них информацию о прежних хозяевах, рассматриваю рисунки и рекламы. Иной раз они рассказывают о местах, упоминаемых Герцем и запечатлевшихся в его памяти. В путеводителе по Варшаве 1893 года я нашел рекламу «паровой фабрики туалетного мыла, духов и косметических товаров» Фредерика Пульса, превозносящую «разного рода туалетные мыла, помады, фиксатуары, масла для волос, различную косметику, одеколоны, духи, благовония, средства для чистки и сохранения зубов, ароматы для белья…» Входя в магазин Пульса на Театральной площади, Герц попадал в мир предметов, которыми при желании можно любоваться, словно музейными шедеврами. «Мир, — пишет Герц, — был зашифрован в буквах, черных и золотых надписях, в рекламах, в зажигающихся поочередно лампочках, высвечивавших какое-то слово или имя. Благодаря всем этим названиям мир казался мне необыкновенно пестрым, богатым, сложным, неохватным. Именно это, вероятно, составляет особую ауру большого города — многообразие и разнообразие вещей, создаваемых людьми для людей, и это множество и многозвучие названий, которые указывают нам путь». Повторяя фразы Герца, я возвращаюсь на Новый Свят, где проходит моя сегодняшняя жизнь, и думаю о том, чтó скрывают в себе старые дома. Мне интересно, как их запомнят, с чьей свяжут судьбой. Благодаря Герцу, я вижу Варшаву более красивой, чем она есть на самом деле, смотрю на сменяющие друг друга времена года и разные городские пейзажи, и вспоминаю людей, с которыми тут познакомился. Потому что, как писал Герц, «большой город — это не только комплекс зданий, улиц, площадей и мостов. Большой город, а в сущности, каждый город, имеющий свою историю — это прежде всего комплекс мыслей и чувств, воспоминаний и действий людей, которые в них жили и живут».

Перевод Ирины Адельгейм