Новая Польша 7-8/2017

Сибиряки… по собственному желанию

с Сергеем Леончиком беседовал Ян Ружджиньский

Агитационная бумага

— Тема вашей книги у многих польских читателей вызовет удивление. Ведь вы пишете, что когда-то в Сибирь абсолютно добровольно выехали тысячи поляков. Сегодня в Польше это противоречит мартирологическому представлению о Сибири и России, как о «тюрьме народов». Вы пишете, что хотя таких переселенцев было меньше, чем эмигрировавших из Царства Польского в обе Америки, но так же, как и те, что оказались за океаном, они искали и нашли за Уралом более благополучную жизнь. На некоторое время.
— Ну что же, опровергать стереотипы самое трудное дело… Согласно доступным нам сведениям, в разные периоды таких людей было около 100 тысяч или даже значительно больше. Причем речь идет только о поляках, так как если считать всех, то есть также белорусов, литовцев, русинов и других, то число это многократно увеличивается. В своей книге я занимаюсь только крестьянами, отправившимися в эмиграцию «за хлебом». Но занимаясь исследованием этого вопроса, я столкнулся также с другими проблемами, касающимися добровольного выезда поляков в Сибирь. Эти факты мало известны в современной Польше. До недавнего времени этим занимались совсем немногие исследователи. Но и в СССР, где я родился и вырос, эта тема была, если можно так сказать, болезненной.
— Почему?
— В Польше, когда речь заходит о Сибири, то по сей день обязательным является взгляд, в соответствии с которым пребывание соотечественников на этих огромных пространствах ассоциируется исключительно со ссылками, каторгой, словом, не только с принуждением, но также зачастую с бесчеловечными условиями проживания, с наказаниями за участие в восстаниях и политических движениях. И это правда. Однако этот взгляд в течение долгого времени не способствовал изучению других событий и явлений, к которым относится, например, трудовая эмиграция, то есть крестьяне-поселенцы. Что же касается СССР, то тогда для исследований препятствием стала личность Петра Столыпина, царского премьер-министра, которого советская история признала «реакционным держимордой», хотя он и проводил реформы, позволявшие добровольцам, не только полякам, селиться в Сибири и заниматься земледелием. Взгляд, признающий его влияние на улучшение экономической ситуации в российской империи, вошел в обиход лишь после развала СССР. Тогда же получило распространение мнение историков о том, что для поляков в Сибири лучшим периодом их жизни стали годы, предшествовавшие началу Первой мировой войны. Но, исходя из этой цезуры, здесь как раз наступает конец их миграции на Восток.
— Можно ли сегодня определить, сколько же поляков было в Сибири в то время?
— Я основываюсь на достоверных данных, которые нашли подтверждение у известного историка Людвика Базылёва. В соответствии с этими данными в Сибири, вернее, в так называемой Азиатской России, то есть в том числе в Казахстане и российской Средней Азии, в 1917 году находилось около 500 тысяч поляков. Из них 250 тысяч — ссыльные или их потомки, 100 тысяч — беженцы с территории Царства Польского и соседних губерний, которые оказались в России в результате немецкого наступления, а остальные — добровольные переселенцы. Среди них 34 тысячи составляли крестьяне, осевшие главным образом в южной части Сибири, о которых я и пишу в своей книге.
— С какого времени они начали селиться на этих землях?
— Согласно моим исследованиям, начало организованным поселениям положило значительно более раннее добровольное переселение 20 крестьянских семей из радомской губернии в томскую в 1885 году. Но это происходило отчасти вопреки политике царских властей того времени. Соответствующими правовыми документами поощрялось переселение в Сибирь жителей западных провинций, однако жители территории Царства Польского были из этой программы исключены. Властям было нужно тогда заселять зауральскую, азиатскую часть империи прежде всего людьми, исповедующими православие, которые могли бы как вольные, но при этом послушные люди осваивать часть пригодных для земледелия сибирских земель. Непокорные, исповедующие католичество поляки представляли, по мнению властей, значительную угрозу для государства. Между тем как в Царстве Польском, так и в других западных губерниях в этот период наблюдался неслыханный натуральный прирост населения (в 1885–1901 гг. численность населения на этих землях возросла вдвое!). Более десяти детей в крестьянских семьях было отнюдь не редким явлением, но землú, которая могла бы прокормить этих людей, не прибавлялось, поэтому все больше крестьян задумывалось об эмиграции, мечтая о собственном большом хозяйстве, о достатке.
— И тогда они целыми семьями двинулись из Царства Польского на Восток?
— Нет, не тогда. Царские власти, по правде говоря, не могли препятствовать полякам в выезде, но они никоим образом не поддерживали организованную эмиграцию с этой территории. Прежде всего — не поддерживали финансово и не обеспечивали так называемых наделов земли по прибытии на место. Поэтому до времени реформ Столыпина, то есть реально до 1905 года крестьяне из Царства Польского выезжали за Урал, что называется, «на свой страх и риск». Только когда этот российский премьер-министр (которого в Польше называли не иначе как «ненавистником поляков») публично высказал мнение, что именно крестьяне с польских территорий могут способствовать повышению культуры ведения сельского хозяйства в Сибири, власти стали относиться к этим потенциальным переселенцам более благожелательно и создали для них нечто вроде программы колонизации.
— А может быть, были сделаны какие-то выводы, исходя из того факта, что целые группы польских крестьян всё чаще принимали решение о выезде за океан, например, в Бразилию? Ведь тамошние власти, кроме наделения землей, финансировали дорогу и предоставляли крестьянам дотации?
— Сегодня сложно утверждать, принимало ли правительство Столыпина это во внимание. Однако переселение в Сибирь уже тогда происходило организованным образом. Велась информационная кампания. На польских территориях распространялись, например, издаваемые большими тиражами двуязычные листовки, информирующие о том, как выбирать делегата, то есть того человека, который в качестве разведчика сможет разузнать, в каких сибирских губерниях есть земли, предназначенные для поселенцев, как должна происходить поездка и т.п.
— И как практически выглядело такое переселение?
— Сначала делегат, избранный группой желающих переселиться, выезжал в означенный уезд конкретной губернии за Уралом «на разведку», где ему показывали земли. Потом он возвращался в родное село и сообщал крестьянам полученную информацию. Стоимость путешествия в обе стороны государство ему возмещало. Но уже конкретной семье, которая решалась на переселение, государство возмещало только четвертую часть затрат и только в одну сторону. Переселенцы путешествовали главным образом по действующим уже тогда участкам строящейся Транссибирской железной дороги, в вагонах, называемых «столыпинскими», в которых размещались и люди, и сельскохозяйственные орудия, и живой инвентарь (лишь позже название этих вагонов стало ассоциироваться с коммунистическими репрессиями). По приезде на место поселенцы поначалу жили во временных избах, чтобы уже после того, как хозяйства будут организованы, будут построены собственные дома и в большинстве таких поселений будут выстроены костелы, дать в конце концов селу, которое они основали, официальное название. Таких сел в то время возникло 59.
— Ваши предки тоже попали в Сибирь таким образом?
— Мой прадед решился на эмиграцию достаточно поздно, хотя его большая семья, проживавшая под Лидой, уже довольно давно находилась на грани голода. Сначала он хотел ехать именно в Бразилию. Туда уже перебралась часть семьи, был там уже и ксёндз и костёл. Но гибель «Титаника» оказала свое влияние на людей в селах Подлясья, они стали бояться путешествий через океан. Поэтому прадед, как и многие другие, поменял свои планы и присоединился к группе, которая отправила своего делегата в енисейскую губернию (теперь это Красноярский край). Однако его семья выехала позже, чем вся эта группа, выезд семьи пришлось отложить из-за… рождения моего деда. Только в 1914 г. семья Леончиков, которая состояла из пятнадцати человек, с годовалым сыном, моим дедом, выехала из Бреста и много дней спустя добралась до места, а там уже поселенцы практически немедленно «с места в карьер» приступали к возделыванию полученной ими земли. Как все польские крестьяне.
— Однако добровольными переселенцами, как вы сами пишете, были не только крестьяне, но и другие социальные группы.
— Крестьяне среди них были самой небольшой, но хорошо организованной группой. Перемещаться по территории империи, менять место жительства мог тогда, в принципе, любой человек, кроме ссыльных. Большую группу трудовых эмигрантов составляли, например, железнодорожники, выходцы из польских земель. Точных данных привести я не могу, но известно, что в строительстве и обслуживании Транссибирской железной дороги участвовали тысячи поляков. А также инженеров и других специалистов, которых устраивала перспектива хорошего заработка, и поэтому они уезжали из Царства Польского и соседних губерний. Царское ведомство по вопросам переселений, то есть учреждение, занимавшееся поселенцами, было тесно связано с Комитетом Транссибирской железной дороги — крупнейшего в мире проекта по тем временам в области строительства. Село Вершина недалеко от Иркутска построили, например, рабочие из губернии пётрковской, которые только в Сибири занялись земледелием. Не будем забывать и о бывших ссыльных — тех, кто по амнистии или каким-то иным путем получили свободу. Конечно, большинство из них возвращалось на родину, но было также довольно много тех, кто по разным причинам захотел остаться. Главным образом в городах. Основной причиной решения остаться была неуверенность в том, что их ждет по возвращении. Впрочем, выезды и возвращения, миграция в обе стороны, и даже переезды в другое полушарие, за океан, случались также и среди жителей «польских» сел. Сибирская эмиграция крестьян вовсе не всегда означала выезд навсегда. Известны случаи, когда несколько более зажиточные семьи, у которых на родине остались хозяйства, возвращались обратно — так было после неурожайных лет (1912–1913). Или, скажем, еще более экзотическое путешествие, подтверждение которому я нашел в архиве в Петербурге: одна семья поначалу выехала в Сибирь, потом ее представитель, в поисках еще лучших условий жизни, отправился на остров Мауи (Гаваи), чтобы все же опять вернуться в Сибирь… Я нашел также подтверждение таких случаев, когда крестьяне-поселенцы уезжали из Сибири, чтобы присоединиться к семьям в Бразилии, но затем опять возвращались. Многое я узнал о поселенцах, занимаясь поисками архивных материалов также в Люблине.
— Попадались ли вам какие-либо материалы, свидетельствующие о том, как они оценивали свою жизнь за Уралом?
— Сам факт, что большинство из них решило остаться в Сибири, свидетельствует о том, что они чувствовали себя там хорошо. Реформы Столыпина способствовали тому, что сельскохозяйственные районы Сибири за короткое время преуспели в развитии. Перед Первой мировой войной, например, оттуда шел экспорт масла в … Бельгию. А в Бразилию уже никто не хотел переселяться. Ведь в Сибири было как-то более привычно. Климат, конечно, более суровый, но земледелие велось тем же способом: рожь и пшеница, огороды и сады, а за океаном: жара, кукуруза и кофейные плантации… В селе Белосток, в томской губернии, перед началом Первой мировой войны проживало около 500 человек в более чем 100 хозяйствах. В костёле, построенном из кедрового бруса, звонили бронзовые колокола, играли на фисгармонии, привезенной из далекой Европы, крестили все большее число детей. Даже если не в каждом «польском» селе был такой достаток, то все же в целом в этих селах жилось значительно лучше, чем в родных местах польских колонистов, которые бежали от нищеты и голода.
— А потом пошло: мировая война, две непонятных для поселенцев революции, изнурительная гражданская война и кровавый большевистский террор. Достигнутый людьми скромный достаток и все, что ими было с надеждой создано, пошло прахом. Спустя буквально несколько лет.
— К «польским» селам, как и к другим, основанным в те же времена не русскими людьми (например, немцами), большевистская власть относилась враждебно: поселенцы не желали подчиняться новым навязанным правилам. Часть поляков еще до установления «строя социальной справедливости» успела бежать в Польшу. Это произошло благодаря подписанию Рижского договора 1921 года, по которому людям, сумевшим доказать, что они знают польский язык и являются католиками, гарантировалось возвращение. Но в те бурные времена не все об этом узнали. И остались. Это, впрочем, не является темой моей книги, но по рассказам в моей семье я помню, что они не соглашались на «раскулачивание», на принудительную коллективизацию, что они отстаивали свою веру и свой язык. И держались они вместе. Среди поляков редкостью были смешанные браки с русскими. Репрессии продолжались более десяти лет. Некоторые, если у них была такая возможность (например, имелись родственники в крупных населенных пунктах), бежали от колхозов в города. Однако не всем это удавалось сделать. Именно они более всего пострадали от сталинского террора. В январе 1938 года отряд НКВД окружил село Белосток и арестовал всех поляков-мужчин старше 17 лет. Их было свыше 120 человек, всех их угнали по этапу неизвестно куда. Спустя много дней вернулось лишь несколько человек. Остальных никто больше никогда не видел. Василий Ханевич, поляк, родившийся в селе Белосток, член общества «Мемориал», который на протяжении многих лет изучал следы этого преступления, сравнил поведение НКВД в отношении поляков в Сибири с геноцидом.
— А те, кто пережил репрессии того времени? Как к ним в последующие годы относилась советская власть?
— Так же, как ко всем гражданам СССР: врала и не баловала. В разные периоды более или менее сурово боролась, например, с проявлениями религиозности, противодействовала изучению польского языка, не позволяла полякам создавать свои организации. В 60-е годы ХХ века, в соответствии с тогдашней экономической политикой, власть ликвидировала в Сибири большинство малых сел, в том числе и большинство «польских». Они были признаны «неэффективными», а их жителей принудительно переселяли в более крупные населенные пункты. Из 59 «наших» сел до сегодняшнего дня сохранилось семь: Александровка, Виленка и Канок в Красноярском крае, Белосток в томской области, Деспоциновка в омской области, Вершина в иркутской области и Знаменка в Республике Хакасия. Отношение властей изменилось после распада СССР: поляки везде в России, то есть и в Сибири, могут создавать свои организации, обучать детей польскому языку, отрыто исповедовать веру предков, развивать и поддерживать связи с родиной. И они пользуются этим.
— Пожалуй, наилучшим примером может служить ваша деятельность и ваше развитие в области науки. С каких пор вы начали интересоваться судьбой соотечественников в Сибири?
— Примерно с десятилетнего возраста. Причем, разумеется, все, что связано с судьбами поляков, я узнавал поначалу в моей семье. Я отношусь уже к третьему поколению, родившемуся в Сибири. Появился на свет в местности Ингол в Красноярском крае. Мой отец — потомок польских вольных поселенцев, а мама — из семьи ссыльных поляков. Самые ранние рассказы об истории семьи я услышал из уст деда, того, чье появление на свет когда-то задержало почти на год выезд моих предков в Сибирь. Помню, как он вспоминал первые годы на новом месте, прожитые в достатке. Позднее, уже в вузе, я заинтересовался судьбами других польских семей в Сибири. И оказалось, что наша семья вовсе не исключение. Ведь потомков тех, кто добровольно оставил родные края на польских землях, проживает на сибирских бескрайних просторах совсем немало. В 1993 году, еще будучи студентом, изучающим русскую филологию, я основал организацию поляков, первую в том районе. Как я позже узнал, я был самым молодым главой регионального полонийного сообщества в мире и одним из самых молодых лидеров национальных (на всю страну) полонийных организаций. Президентом Конгресса поляков в России была тогда Халина Субботович-Романова. Через несколько лет меня выбрали ее заместителем, вице-президентом нашего Конгресса. (Федеральная польская национально-культурная автономия «Конгресс поляков в России»). Я закончил курс языка в Познани. Для меня это была не столько учеба, сколько совершенствование польского языка, ведь родной язык я знаю с детства, как и русский. Поэтому после учебы я работал в Абакане, сначала учителем польского языка, а затем — директором местной Полонийной школы. Мой интерес перерос в серьезные исследования, результаты которых я изложил в диссертации «Поляки южной части енисейской губернии с ХIХ века до начала ХХ века», защищенной в 2004 году в университете в Щецине, где я пребывал, будучи стипендиатом Правительства РП. Я организовал выпуск ежеквартальника «Rodacy» («Соотечественники») и по сей день им руковожу, — это орган прессы нашего Конгресса. В городе Минусинск, известном также в Польше как центр сосредоточения поляков в Красноярском крае, мы запустили полонийную радиостанцию, которая ведёт передачи два раза в неделю. В настоящее время я готовлюсь к защите докторской диссертации в Университете естественно-гуманитарных наук в г. Седльце... Разумеется, я бы не смог справиться со всем этим, если бы не помощь, которую оказывают полякам в России Сенат РП, ассоциация «Вспульнота польска» и многие другие учреждения и организации. В наше сообщество в Абакане вскоре после его основания вступило 600 человек.
— Может ли то, что эти люди являются потомками поляков, которые были сосланы или добровольно переселилились в Россию, служить поводом для того, чтобы польское государство предоставило им возможность переселиться на постоянное место жительства в Польшу?
— Я считаю, что Польша должна предоставить такой шанс тем из нас, кто захочет приехать на «старую» родину и поселиться там. В последние годы стало очевидным, что польское государство все больше открывается для поляков с Востока. Жаль только, что так поздно. Ведь тех, кто более всего мечтал о возвращении, уже нет в живых. Я думаю, что желающих выехать в Польшу теперь в России найдется не слишком много. Значительно больше таких людей в Казахстане, но это уже другая тема. Наверняка не способствуют возвращению поляков из России различного рода препятствия. Среди Полонии в Сибири, например, много хорошо образованных, весьма неплохо устроившихся людей, но их дипломы врачей, инженеров и т.п. в Польше придется нострифицировать. Для этого в свою очередь необходимо беглое знание языка. И еще одно: даже если они решатся на такой шаг, смогут ли они сразу начать жить на том же уровне, которого достигли там, на Востоке? Ведь польское государство им не может этого гарантировать. Но будем надеяться, что подобные препятствия будут преодолены, ведь пребывание этих людей на берегах Вислы наверняка себя оправдает и будет для Польши весьма полезно.
— Спасибо за беседу.

 

Сергей Леончик — зампред Конгресса поляков в России, преподаватель Естественно-гуманитарного университета в г. Седльце, автор только что изданной монографии «Сельские поселения польских колонистов (поселенцев) в Сибири во второй половине ХIХ — начале ХХ века».