Новая Польша 10/2005

ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ

Кшиштоф Цвиклинский (р.1960) по возрасту принадлежит к поколению «бруЛьона» [«черНовика»], именуемому так по названию важнейшего журнала этой генерации. Однако Цвиклинский, ровесник Яцека Подсядло и Мартина Светлицкого, уже в момент дебюта (1983) заявил о себе как сторонник классицизма. Приверженность традиции, представленной в послевоенной поэзии именами Збигнева Херберта или Ярослава Марека Рымкевича, в его творчестве обращена к глубинному истоку, раннему барокко, в частности, к поэзии Миколая Семп-Шажинского. В своей первой книге стихов «После ухода» он прямо указал на своего великого предшественника в стихотворении «Миколай Семп de ordine rerum»:

И эти две стихии неотвратимо — в нас,

То мрачная скала, то свет, горящий жарко,

Одна любовь срывает покровы в смертный час,

Ей смерть — не госпожа, но робкая служанка.

(Пер. Андрея Базилевского)

Здесь заметна склонность к архаизации языка, почти угасшая в позднейшем творчестве Цвиклинского. Заметна и типичная для барокко игра парадоксами, лежащая в основе эстетического воздействия. При этом в сборнике «Капелька крови» (1999), в программном стихотворении «Слова», мы находим фундаментальное противоречие, воплощенное в обреченном на неудачу усилии описать мир словом: «Слова мои так хрупки, так слабы. Друг за другом / Бескрылые несутся, взлететь не могут. Слепнут». Стремление дать слову крылья — составляющее суть поэтического труда — кончается катастрофой, выраженной в финале стихотворения: «И умирают вновь. Я умираю тоже...»

Цвиклинский — несомненно, поэт «высокой ноты» как в стилистике, где отчетлива забота о форме и риторические котурны, так и в том, какое пространство он осваивает; здесь точка отсчёта — «последние вопросы»: смерть, бренность, мимолетность существования. Несомненно, это лирика, далекая от проблем обыденности, от жизненных реалий. Поэта интересует усилие постичь скорее смысл бытия, чем изменчивые и непостоянные обстоятельства жизни, скорее надвременное взаимопонимание, чем поиск общности в пространстве того, что обречено на случайность «здесь и теперь». Действительность этих стихов — неопределенна, чуть сонна, размыта. Здесь всегда одно и то же: «И формы всех предметов — как за стеклом туманным». Или в другом тексте: «Всё так скоро теряется в дымке зеркальной». Зеркало, оконное стекло — субституты сознания: мир не дан непосредственно, он, как в платоновской пещере, всегда отражает действительность «истинную». Истинная действительность недостижима, но ее стоит искать, хотя поиск обречен на неудачу.

Однако сон до боли реален. В том же стихотворении читаем: «Это сон, но он воплотится. (...) Треснет явь, словно кость, / и вечность раскроет врата». Только в этом пространстве обретает истинность обращение к Той, кого ни в одном стихотворном цикле поэт не назвал по имени: «Тебе, которой не было, — Тебе, которая есть». Этот призыв укоренен в ценности чувства, в ощущении ценности любви, постоянно призываемой в этой поэзии, ибо любовь — единственная стихия, способная противостоять смерти. Любовь и смерть — два главных героя, сталкивающиеся в этих стихах и борющиеся за душу человека.