Новая Польша 10/2018

Ежи Едлицкий — критик критики современности

Ежи Едлицкий (фото: East News)

Одним из основных лейтмотивов текстов Ежи Едлицкого была критика критики современности, присутствующая во всех глубоких исследованиях истории идей XVIII, XIX и XX веков, или характеристики и трансформации интеллигенции. Едлицкий удивлялся тем критикам, которые, будучи детьми своей, современной эпохи старались и революционным, и мистическим путем отделить себя от нее. Так он писал о романтизме: «Любительская антропология романтиков в тысячах исследований, романах и памфлетах от Бостона до Москвы плодила аргументы, обвиняющие Механическую Цивилизацию: религиозный аргумент: новая цивилизация, рожденная из дерзости разума, заглушает голос Бога; она остается христианской только по своей форме, потому что, не принимая в расчет духовные потребности человека, впала во вторичное язычество материализма, телесности, земного бытия. Западная Европа напоминает Древний Рим: она испытывает потребность ввергнуть в хаос новую цивилизацию» («Вырождающийся мир: страхи и суждения критиков современности», 2000, с. 34).

Ежи Едлицкий (1930-2018) был исследователем социальной истории и истории идей. Родился в семье интеллигентов еврейского происхождения. Во время войны скрывался в Варшаве. В 1952 г. окончил факультет социологии Варшавского университета под руководством проф. Нины Ассородобрай. Тогда же начал работать в Институте истории Польской академии наук, который возглавил проф. Витольд Куля, муж проф. Ассородобрай, в дальнейшем, во время подготовки диссертации, — научный руководитель Едлицкого. С 50-х годов по 1968-й состоял в ПОРП, откуда вышел, в том числе, в знак протеста против мартовских событий. Имел отношение к оппозиции: подписал «Список 101» против изменений в конституции, с 1980 г. участвовал в деятельности «Солидарности», в декабре 1981 г. был интернирован. После 1989 г. занимал должность руководителя Лаборатории истории интеллигенции в Институте истории Польской академии наук, а также стал одним из основателей Объединения против антисемитизма и ксенофобии «Открытая Речь Посполитая».

Едлицкий занимался историей идей в Польше XVIII-XX веков в европейском контексте (особое внимание уделяя английскому), в частности — позицией по отношению к индустриальной цивилизации («Вырождающийся мир: страхи и суждения критиков современности», 2000), историей интеллигенции («Какой цивилизации хотят поляки: исследования по истории идей и представлений XIX века», 1988; редакция трилогии «История польской интеллигенции до 1918 года» в соавторстве с Мацеем Яновским и Магдаленой Мицинской, 2008), а также закатом шляхетства («Родовой герб и социальные барьеры: как менялась польская шляхта в период упадка феодализма», 1968). Кроме того, он комментировал современность в многочисленных фельетонах и эссе. Анализируя ситуацию в Польше последних лет, он так подытоживал перемены, произошедшие после 1989 года: «Что сегодня мешает нам стать современным, развивающимся обществом? Я думаю, очень мешает отсутствие навыков дисциплинированной, то есть такой, которая направляет государственную мысль, демократии. Такой демократии, в которой повсеместно ценится всенародное благо […] Важное значение имеет усердие в приобретении навыков самостоятельного мышления, критицизма, чувства ответственности за страну» (интервью с Магдаленой Байер, «Вензь», 2004).

Критическое мышление о современности, в том числе осознание того, сколь опасен дефицит демократии сегодня, опиралось в представлении Едлицкого на изучение эволюции идей в прошедшие века, в пределах которых он исследовал формирование критических взглядов в отношении индустриальной цивилизации. В то же время в его текстах отчетливо просматривается стремление встать на защиту рационализма, индустриализма, научности (это не означает, что он не отдавал себе отчет в их недостатках), иными словами — тех черт современности, которые трактовались критиками той эпохи как факторы, отвечающие за упадок, точнее — за непрекращающееся падение. Не доверял историк также разнообразной мифомании: «Но кто же обратит пристальное внимание на засилье зла и абсурда в сегодняшней, несчастной и развращенной цивилизации, она же нам ближе других, — иронизировал Едлицкий — этот „explicite” или „implicite” предполагает, что в прежние времена было уютнее, безопаснее и привычнее. Здесь открывается территория всевозможных попыток бессознательной и осознанной идеализации прошлого, к примеру, упорядоченного, оптимистичного и „уверенного в себе” девятнадцатого века» («Вырождающийся мир: страхи и суждения критиков современности», 2000, с. 59).

 

Да здравствует кризис — критика критики современности

В книге «Вырождающийся мир: страхи и суждения критиков современности» (2000) Едлицкий предпринял попытку исследовать критику современности, дискурс, который развивался с момента зарождения эпохи, и связь которого с интеллигенцией его поражала: «меня занимал вопрос, почему так много образованных и разумных людей столь сильно презирают новые формы жизни, которые есть творение их современников, если не буквально их самих. Или наоборот, почему, собственно, люди создают цивилизацию, в которой так плохо себя чувствуют» («Вырождающийся мир: страхи и суждения критиков современности», 2000, с. 9). В этом сборнике эссе, написанных в основном по окончании работы над книгой «Какой цивилизации хотят поляки», Едлицкий занимает позицию критика критики, подчеркивая, что разговор о кризисе цивилизации (понимаемом как закат, конец или упадок) — привычная колея современной европейской культуры (Едлицкий опирался, главным образом, на английские и польские тексты). Его связь с объективными изменениями мира, далеко ушедшего от древней эпохи „дикости и варварства”, автор находит сомнительной, но в то же время подчеркивает, что слепая вера в прогресс как фактор исключительно положительный так же недальновидна, как вера в то, что он — величайшее зло. Едлицкий полагает, что европейская цивилизация находится не столько в кризисе, сколько в «благословенном состоянии кризиса», то есть в стабильном критическом состоянии, ставшем следствием ее собственного разгона. Именно состояние кризиса порождает позитивную перемену, собственно прогресс, и потому Едлицкий считает это состояние благословенным: «Никто сегодня, конечно, не верит в то, что этот прогресс — почему бы его не назвать прогрессом? — когда-либо происходил и может происходить гладко, без трагических ловушек и переломов. Культура неустанно препирается с закодированной в наших генах агрессивностью, если открыто ей не служит; кроме того, она постоянно увязает в собственных противоречиях и антагонизмах бескомпромиссных ценностей. Стремительная эмансипация безграмотных до недавнего времени человеческих масс при огромном росте населения в мире, опередила возможность интеллектуального и нравственного образования даже в самом скромном его понимании. Современная цивилизация, решая проблемы, создает новые своим разгоном, и потому всегда находится в состоянии неустойчивом и критическом. Таким образом, кризис культуры, как бы его не определять, является ситуацией нормальной, не исключительной, и нет, и, вероятно, не будет ни такого заклинания, ни такого молитвенного восклицания, ни философского камня, который поможет из него выйти» («Вырождающийся мир: страхи и суждения критиков современности», 2000, с. 60).

Дискурс о кризисе видит в этом прогрессе упадок и угрозу: «в дерзости разума заглушается голос Бога, в беспощадной конкуренции и алчности — высвобождение самых низких человеческих порывов, а во введении равенства прав и росте неравенства экономических и социальных условий — образование общества, в основе которого лежат эксплуатация, ресентимент и ненависть» («Вырождающийся мир: страхи и суждения критиков современности», 2000, с. 34-35 — перефразированная цитата). Однако, несмотря на то, что Едлицкий от этого диагноза дистанцируется и прямо пишет о познавательной ценности термина, о том, что «кризис каждый видит по-своему», отмечает, что он обладает также культурной ценностью, ибо тревога, связанная с кризисом есть тревога созидательная.

Антропология Едлицкого, скорее представленная в виде разрозненных текстов, чем как синтетическое описанние в одном труде, позволяет ему посмотреть на современность благожелательно, если не с энтузиазмом. Едлицкий подчеркивает, что человек адаптируется к современной цивилизации, а не подвергается с ее стороны разрушению: «Вот человеческая психика обнаружила удивительную способность подлаживаться под драматичные изменения социальной и технической среды. Адаптация эта происходит, правда, не без психических затрат и человеческих потерь, но от них не избавлено также застойное общество. Люди после недолгой тренировки могут функционировать в совершенно „неестественном” для них ритме и в непредставимых до того момента условиях. Впрочем, достаточно наблюдать непосредственную страсть и талант маленьких детей к современной технике, чтобы усомниться во всякого рода конфликте между природой и современностью» («Вырождающийся мир: страхи и суждения критиков современности», 2000, с. 50).

 

Город и деревня — аксиология и география

Едлицкий показывал, что страхи, связанные с развитием современности кристаллизировались из критики города, которая не локализовалась в деревнях на периферии Европы, что «враждебное отношение к коммерческой и рационализированной цивилизации неизменно возникает в каждой стране мира в тот момент, когда страна подвергается испытанию ее соблазнами; что оно — естественная, психологически  объяснимая защита ценности собственной культуры, оказавшейся под угрозой перед  уравнивающим все катком капитализма» («Против города», 1991, с. 5). В Польше, но также и в других странах европейских периферий критика города соединялась с неприязнью к Западу, в чем проявляется — как пишет Едлицкий — связь аксиологии с географией. В критике города значение имело также противопоставление чужому горожанину крестьянина и шляхтича, дополняющих друг друга оппозиций, образующих польскую культуру. Наши — это деревенские жители; они, представители чужой культуры — городские жители: «Обвинение города и его защита были здесь, таким образом, частью более обширного процесса: выбора национальности против космополитизма, традиции против стремительной модернизации жизни и обычая под влиянием Запада» («Против города», 1991, с. 10).

 

Полякам нужна современная цивилизация

Едлицкий понимал, что формирование критической позиции в отношении как современности, так и Запада, обусловливалось исторически, на что в случае Польши влияние оказали среди прочих шляхетская эпоха и принадлежность к периферии. Он понимал и тревогу, связанную с индустриализацией, однако считал, что современные социально-экономические перемены необходимо оценивать объективно. Вопрос об отношении к этим переменам — вопрос о том, какой цивилизации хотят поляки, — который ставили как критики перемен, так и апологеты расценивал как один из самых насущных. В тексте, анализирующем отношение поляков к переменам, Едлицкий указывал, что — вопреки распространенному мнению — не разделы послужили причиной развития в Польше защитного мышления в отношении вторжения элементов чужой культуры, но что эта проблема зародилась и получила распространение в стране еще раньше и стала следствием доминирования Парижа и Лондона, транслирующих культурные образцы на европейские периферии: «такой порядок для стран-получателей представляет собой вызов развитию, способный — при благоприятных условиях — значительно ускорить эволюцию устаревших экономических и социальных структур, но в то же время ослабляет связь исторически сформированных культур, а также ставит под угрозу чувство собственной ценности сообщества, принимающего привлекательные дары» («Какой цивилизации хотят поляки: исследования по истории идей и представлений XIX века», 1988, с. 26-27). Разделы этот давний конфликт усилили, поскольку государство перестало быть оплотом культуры; одновременно они ослабили чувство собственной национальной значимости, что обернулось обострением уязвимости в этом месте.

Однако Едлицкий не сосредотачивался на исследовании отношения к происходящим переменам, которые романтики воспринимали по-своему, а позитивисты — по-своему. Его исследования в области социальной истории, касавшиеся, в частности, формирования интеллигенции как социального слоя, показывают, как идейные разногласия вовлекаются в социальные преобразования.

 

Социальные корни бунтов интеллигенции

Развитие возможностей получения образования привело в Европе к избытку образованных людей, что не коррелировалось с общим развитием цивилизации, в частности с возможностями обеспечить работу, но также к созданию возможностей для удовлетворения потребностей, возникших, благодаря образованию. Едлицкий показывал, что это влекло за собой сильное социальное напряжение, а также массовые и личные разочарования, которые отражались на культурной и политической деятельности, в том числе революционной: «эти отчужденные — потому что разочарованные в своих завышенных ожиданиях — интеллектуалы проявляют себя как идеологи и лидеры почти всех радикальных движений, как правых, так и левых» («Какой цивилизации хотят поляки...», 1988, с. 229). В Польше первая такая группа «ненужных» людей, как, по всей вероятности, ссылаясь на Стефана Чарновского, пишет Едлицкий, появилась после Четырехлетнего сейма*. Также романтическое движение и деятельность перед ноябрьским восстанием «были в значительной мере делом рук молодых «avant la lettre» интеллигентов, чей бунт родился в равной степени из горячего патриотизма и увлеченности новыми течениями европейской политики и литературы и из ощущения отсутствия жизненных перспектив и невозможности найти рациональное применение образованию и реализовать амбиции» («Какой цивилизации хотят поляки...», 1988, с. 229). Подобную ненужность интеллигенции и социальную значимость вырабатываемой ею энергии, направленной на социальную деятельность, Едлицкий видит также в более поздних периодах, подчеркивая решающее значение данных явлений для бунта против мещанской цивилизации, капитализма, евреев, немцев, равно как и для самокритики интеллигенции. Разумеется, на развитие социальных программ и других значимых идей того времени в Польше оказывали влияние и другие социальные факторы, такие как: фактическая бедность деревенских жителей и рабочего класса; реальная деятельность захватчиков, уничтожающих польскую культуру и т.д. Однако особо следует подчеркнуть связь экономического положения интеллигенции с предпринимаемыми ею действиями и провозглашаемыми идеями.

 

Перевод Ольги Чеховой