Новая Польша 6/2010

ДНЕВНИК

1956 год

20.III

Все полны эмоций по поводу «секретного доклада Хрущева», который действительно представляет собой шаг чрезвычайно таинственный. Почему именно сейчас, именно в данный момент преступления Сталина оказались преступлениями, и почему их разоблачает не кто иной как Хрущев, спец по депортациям? Откровенность как козырь в игре может мало что общего иметь с правдой. И какова же ставка в игре, когда рискуешь так подорвать престиж?

Психологических приемов такого размаха мы еще не видели. Во всяком случае после такого крутого поворота наверняка наступит попытка взять совершенно новый курс. На благосостояние? На объединение Германии? Это должно быть что-то такое, чему сталинская традиция решительно препятствовала. А может, это всего лишь какие-то личные комбинации?

26.III

То, что происходит в России, похоже на самоотравление ложью. Это «великое очищение» вызывает по меньшей мере подозрительность. Те же самые люди, тот же Хрущев, который депортировал миллионы поляков. И зло клеймится не как зло, а как ошибка. При этом в «откровенных» выступлениях прессы по-прежнему ощутима старательная режиссура. Вся изобретательность направлена на то, чтобы провести границу между неодобрением партийным и неодобрением и возмущением всех, для кого преступление всегда было только преступлением. Одна лишь партия права в своей критике и имеет право критиковать. Все остальные — реакционеры, самодовольно потирающие руки и любующиеся своей Schadenfreude. Творится великая драма совести, но без участия совести. Ибо «партийная совесть» — по-прежнему орудие тактики.

4.IV

Весь вечер я писал статью об АК, вернее касающуюся дела АК, но затрагивающую всю систему лжи и несправедливости, которую аковское дело разоблачает особенно ярко. Завтра закончу, но сомневаюсь, что этот номер пройдет. Даже в нынешних условиях.

6.IV

Сегодня в Касинке подрезал деревца и подкармливал пчел. Холодно, проблески зимнего солнца и ветер, а потом снег. Вернувшись домой, обнаружил авторские экземпляры второго издания «Штанов» [«Штаны Одиссея»] в безобразной обложке. В четверг пришла корректура Ханта.

Был сегодня Лем. Предрекает сворачивание оттепели, которая в последнее время действительно превратилась почти в половодье. Позавчера я читал доклад Хрущева в брошюре, изданной для партийного пользования. Принес его честный П[астушко]. Прямо-таки народно-фронтовая идиллия: мы читали вместе вслух. Невероятно.

9.IV

Но происходящий переворот плохо доходит до масс. В Касинке люди «чевой-то слышали», мол, кто-то там что-то сказал против Сталина, но мало в это верят, так как «рази ж такое возможно».

Статья Махеека в последнем номере «Жича [литерацкого]» выставляет напоказ ментальность честного партийца. Он не утверждает, что не слышал о лагерях, депортациях и показательных процессах, однако думал, что это необходимо, и «подчинялся дисциплине». Причина «землетрясения» — не сами факты, а то, что обнаружилась их ненужность.

12.IV

Уже началась «столыпинская реакция». Лем привез последние новости из Варшавы. Редактор журнала «По просту» отстранен, «Новая культура» и «Пшеглёнд» целиком изуродованы цензурой, Османчику здорово досталось от ЦК за написанное о Сейме. Только Путрамент, как всегда, «во главе» и там, где надо.

Вчера был на репетиции «Каракатицы», которую ставит Кантор. Кантор всегда создает атмосферу героическую, атмосферу начинания чего-то нового, действует наперекор (хоть и за государственные деньги), а главное, действует так, как он хочет. И это ему удается.

И еще [министра культуры] Сокорского сняли. За излишний либерализм!

13.IV

Беседа с Махееком о моей статье на тему АК:

— Всё, что вы пишете, правда, но цензура не пропустит. Они мою статью (речь о «Землетрясении») посчитали антисоветской, — Махеек совершенно сбит с толку. Он сказал: — Как партиец, я в ужасе. Что они делают? Я думал, это умные люди, — а потом он, как обычно, возвращается к прежней рутине. — Я знал, что снова начнут закручивать гайки, но думал, что где-то в конце мая.

Был у Лема. Он сказал: — Год тому назад ты стоял на тех же позициях, что и теперь, а я был очень красный. Сегодня мы на одних и тех же позициях. И это благодаря ловкой политике ЦК. Создали наконец национальный фронт.

Это правда. Сегодня говорить можно уже практически с каждым. Прежде всего выявилась вся пустота всяческих софизмов, которые должны были оправдывать якобы целесообразность «гнета». Категории этических оценок безмерно упростились. Сегодня никто не стесняется говорить о правде. В редакции «Жича» честный Барнась, узнав о последних варшавских событиях, закричал: — Нам ничего другого не остается, как писать только правду. Никакой фальшивой статистики, никакого замазывания.

Конечно, не так это просто. Ежедневной прессе запрещено перепечатывать статьи из литературных изданий. Двойной стандарт.

Сташек [Михаляк] написал мне сегодня, что один улей погиб.

22.IV

Утром вернулся из В[арша]вы. Вылетел самолетом в четверг 19-го. Эффектный полет над сплошным белым морем облаков и в солнечных лучах, в то время как внизу слякоть и дождь со снегом. В [издательстве] «Искры» долгие пререкания с редактором книги, который об англичанах знает больше, чем они сами о себе, вследствие чего самовольно внес ряд изменений в текст Ханта. Однако мне всё же удалось настоять на своем.

Был на открытом партийном собрании Союза [польских писателей] c участием представителя ЦК Ежи Моравского. Прежде на такие мероприятия ходили по принуждению. Теперь такая давка, едва протиснешься.

Моравский произнес типично партийную речь «от имени власти»: были, мол, совершены многочисленные ошибки, идет исправление, доказательством чего служит «снятие» с постов Радкевича, Зараковского, Сокорского и др. Говорил о повышении окладов, о реабилитации, об активизации работы Сейма и о планируемой амнистии. Одним словом, всё идет к лучшему.

В дискуссии первым выступил Кручковский. Он поднялся на трибуну с большой пачкой машинописных страниц и принялся разглагольствовать в давнем стиле, с пафосом, напыщенно, черпая метафоры из собственного творчества, которое столько лет награждали и официально восхваляли. Вначале он сделал несколько самокритических реверансов, законченных неизбежным «однако же», которое должно было стать поворотом к восславлению «несмотря ни на что завоеванных» достижений. Когда он сказал, что Польша заняла пятое место в Европе как промышленная держава, в зале начали кашлять. Кручковский умолк и ждал. Когда кашель начал превращаться во всеобщий, встал председательствовавший на собрании Путрамент и попытался утихомирить зал, постукивая по столу и призывая дать оратору договорить. И тут зал охватил настоящий коклюш. Это продолжалось, может быть, минут пять, пока наконец Кручковский не собрал свои бумаги и не вернулся с поджатым хвостом на место под радостные аплодисменты.

Следующий оратор, Пытляковский, с ходу набросился с резкой критикой на ЦК. Он требовал не «снятия», а посадки и наказания таких людей, как Радкевич и прокуроры. Требовал отмены цензуры, созыва нового съезда партии, новых выборов. Нельзя бесконечно тасовать одни и те же карты. Кисель, выступавший третьим, выглядел после него весьма бледно. Его оппозиционность уже перестала производить впечатление. Напрасно он пустился в объяснения, кто он и почему он не враг, хотя и спиритуалист. Был момент, когда казалось, что и его прервут. Где-то в углу начали топать. К счастью, он подкрепил свое выступление юмором и закончил довольно гладко, призывая власти дать возможность не-марксистам создать собственную трибуну.

Карст был еще радикальнее Пытляковского. «Почему, разоблачая преступления Сталина, мы одновременно твердим, что он был верным марксистом? Перед кем мы хотим выслужиться, добавляя в чашу с ядом пару сладких капель?» Вспомнив новость о «снятии» Сокорского, он спросил, почему этого министра сняли не тогда, когда он творил наихудшее, а лишь теперь, когда он проявил чуточку либерализма? И с какой стати мы «получаем», а не выбираем нового министра? Разве Сейму нечего об этом сказать? Он также предложил распустить Союз писателей и взять за основу литературной жизни деятельность свободно формирующихся групп, издающих свои журналы и конституирующих свои руководящие органы. Он требовал также, чтобы Гомулка получил возможность разъяснить свою позицию.

Потом какой-то похожий на шута переводчик (Груда) посреди нагромождения бестолковых словес вдруг выдал такое меткое наблюдение: «Мы тут так резко критикуем, и товарищу Моравскому, видимо, неприятно все это слушать, но, с другой стороны, я подозреваю, что ЦК мало заботит наша болтовня. У них ведь тоже есть сторонники: за ними армия».

Василевский из «Новой культуры» протестовал против новых обострений цензуры и против смен в редакциях, производимых сверху. Он также перечислял различные «кошмары» официальной политики, в том числе лживую, насильно навязываемую польско-советскую дружбу. На эту же тему кто-то из выступавших вслед за ним сказал: «Пусть основой этой дружбы будет равенство. Давайте обмениваться самым ценным опытом, давайте брать самое лучшее. Правда, у нас в армии один из лучших советских маршалов, но это скорее исключение из общего правила принудительного обмена».

Последним перед перерывом выступал Ян Выка, бывший боец бригады Домбровского. Говорил он дольше и гораздо резче других. Сталин не в одиночку пришел к тирании. Он опирался на созданную им касту. У нас тоже существует такая каста, и она по-прежнему стоит у руля, меняя лишь лозунги. Прежний ЦК должен уйти. Охаб, разглагольствуя о демократии и еще сильнее при этом закручивая цензурные гайки, поступает точно так же, как Сталин. (В подтверждение он процитировал одно из выступлений Сталина.) Тут Путрамент не выдержал и попытался его прервать: «Я знаю товарища Охаба. Вы его оскорбляете. Меня это задевает». В зале поднялся шум: «Сядьте! Не прерывайте!»

Выка спокойно переждал, а потом бросил реплику: «Я, правда, с товарищем Охабом лично не знаком, но у меня есть привычка делать заметки по ходу выступлений», — и процитировал фрагмент речи Охаба, произнесенной несколько недель назад, в которой тот опровергал слухи о том, что Радкевич якобы арестован, и желал Р[адкевичу] здоровья и дальнейших успехов, а также перевыполнения норм в сфере его работы.

После перерыва я ушел, но на следующий день мне подробно пересказали дальнейший ход собрания. Clou (гвоздем программы. — Пер.) стало выступление Гжегожа Лясоты, который отметил, что болтовня о «переломе» и «потрясениях» партийной совести — сплошное очковтирательство. «Все мы прекрасно знали о лагерях, показательных процессах, депортациях и т.д. Пусть Кручковский не корчит из себя невинного младенца. Кто, как не он, писал в 37-м году в „Вядомостях литерацких” о московских процессах? Выходит, тогда он знал, а потом не знал? Как это возможно? Мы знали, но при этом строили социализм. И поэтому совершенно осознанно должны были врать».

Моравский не дал никаких разъяснений, никакого ответа, хотя от него этого требовали весьма резко. Через неделю должно состояться еще одно собрание. Всё это очень похоже на семейную ссору, и марксисты сами это отмечают. Но независимо от этого складывается впечатление, что то, что система теряет, коммунизм приобретает. Реакция на выступление Киселя как будто это подтверждает. Когда оппозиция приобретает право гражданства внутри лагеря, то внешняя оппозиция становится менее привлекательной.

У тамбур-мажоров всё это считается «партийным» поражением. Я отправился в «Пакс» утрясти какой-то вопрос с корректурой. На лестнице меня остановил вахтер и принялся выспрашивать, к кому я и зачем, и в конце концов отказался пропускать меня без предварительного телефонного звонка. Как раз тогда, когда всюду отменяют эти идиотские формальности, они их вводят. Смысл их жизни — тоталитаризм, и неважно, свой или чужой.

Замечательную историю вычитал Херберт в английской прессе. Лондонские студенты приветствовали Булганина и Хрущева флажками с наклеенными на них фотографиями князя Монако и Грейс Келли и восклицаниями: «Да здравствуют новобрачные!»